— Скажешь ещё.
Тёмка вдруг испуганно на меня посмотрел, брови свои удивлённо приподнял и замер.
— В смысле, на могилку когда к ней ещё раз сходим, тогда и скажешь, — добавил я и засмеялся. — Господи, ты чего подумал-то? Дурачок ушастый.
***
В вокзальной кафешке тихо и спокойно, всё беспечно и без суеты. Телевизор висел в углу и надрывно скрипел помехами, клипами гостей развлекать пытался. Гостей только два человека: мужик с женой сидели в уголке и картошку с котлетой ели, чавкали тихонько и молчали, зажав сумки между ногами.
От вокзала здесь только звук остался, только голос холодный из динамиков и звон короткой мелодии. И химией уже не пахло, а пахло топлёным жиром, мясом варёным, выпечкой и пивом разбавленным. Полы все грязнющие, песок под ногами громко хрустел, а сквозняк клочки каких-то волос гонял от одного столика к другому.
Мы с Тёмкой у самой стенки устроились, сели за деревянный стол из летней пивнушки. Я глянул на наши с ним пластиковые тарелки с пупырышками, на золотистую картошку под слоем укропа, на масляные жирные котлеты, и тихо посмеялся.
— Чего? — спросил он меня и свою котлету вилкой проткнул.
— Ничего. На СВ денег хватило, а на еду нормальную нет.
— Да тут и нет нормальной, — Тёмка пробубнил с набитым ртом и плечами пожал. — Хотя бы не доширак, уже хорошо.
— Точно.
Я ткнул вилкой в золотистую половинку картофелины, и она развалилась в ту же секунду. Горячая, мягкая, маслом вся переливалась и домашняя-домашняя, особенно здесь, особенно на вокзале, когда до Верхнекамска ещё ехать две ночи.
— Когда с ней домой ехали с моря, я весь разболелся, — сказал я Тёмке и краешек мягкой котлеты откусил. — М, вкусно как. Разболелся я, да. В соплях лежал, температурил. Холодно так было, охренеть, а на улице градусов сорок. Даже теплей, чем сейчас. И всё равно под одеялами лежал, под этими, под колючими. Которые в клеточку.
— Ух, — произнёс Тёмка и съёжился. — Я под покрывалом-то весь взмок.
— Мгм. Она всё к проводнику бегала, ещё у него одеяла мне брала, всего меня кутала, чай мне из титана постоянно таскала. Сидела на боковушке, по голове меня гладила. Говорила…
В горле вдруг что-то так неприятно задёргалось, не то кусок котлеты застрял, не то дуростью опять какой-то накрыло.
— Говорила мне: «Витюшка, чего ты весь разболелся у меня?». И так грустно было, знаешь. Не то потому, что болел, не то потому, что домой ехали с моря и из-за этого грусть какая-то пожирала. Хер его знает.
Я покрутил тарелкой, бестолково котлету пластиковой вилкой потыкал и плечами пожал.
— Сейчас думаю, может, я тогда что-то уже чувствовал?
— Что чувствовал? — Тёмка спросил меня.
— Что в последний раз с ней вот так. На поезде. В жаре на станции стоим. Картошку мне пошла горячую покупать. Я немножко поклевал, больше не стал. Вообще никакой лежал. Сейчас просто понимаю, что… Сколько по железной дороге ни катайся, сколько на поездах ни езди, всё равно больше никогда не догоню. К ней не приеду.
Я громко шмыгнул и безразлично махнул рукой. Тёмка всё котлету жевал и на телевизор в углу за моей спиной косился.
— Ты вот всё вырасти поскорей хочешь, взрослым стать, — сказал я. — А я бы ещё тупым ребёнком побыл. Быстро всё так. Неправильно. По-идиотски как-то. Ничего даже не успел, ничего не понял.
— Что не понял? — он спросил меня осторожно.
— Совсем ничего не понял, Тём. Совсем ничего.
— Ты очень много переживаешь, Вить. Прям съедаешь себя постоянно, грузишься чем-то. Правда. В «Счастливы вместе» одна серия была…
Я громко цокнул и постарался сдержать улыбку. Тёмка вдруг замер и весь нахмурился.
— Продолжай, продолжай, — сказал я и опять смешинкой подавился.