— Там Светка искала своё жизненное предназначение. Ну или жизненное «презрение», как она сказала.
И сам тихонечко засмеялся, чуть котлетой не подавился.
— Это серия, где она резиновую утку хлебом кормила? — я уточнил у него.
— Да, точно.
— И чего? Нашла она своё презрение?
— Нашла, — ответил Тёмка и последний кусок котлеты засунул в рот. — Официанткой стала.
— Молодец какая. Я только не знаю, когда своё презрение жизненное найду. Найду ли вообще. А что она там сделала, чтоб его найти?
— На работу устроилась, — он ответил и плечами пожал. — В кафе пошла официанткой работать. Мы же с тобой в кафе, поэтому я и вспомнил эту серию. Как на работу устроилась, так сразу и нашла.
— Ясно, — сказал я и тяжело вздохнул. — Я тоже вообще-то работаю, только презрением никаким и не пахнет даже.
— Да найдёшь ещё. Все находят. Она, тупая, разобралась, а ты что, не справишься, что ли?
Состав на улице громко засвистел, прямо в кафешку нашу пробрался своим пронзительным визгом. Весь ростовский вокзал сотряс ночным воем и смолк. Люди за окном опять засуетились, понеслись с чемоданами по перрону, детей на руки хватали, громко перекрикивались и махали руками.
— А давай в следующем году поедем в Иран? — сказал я и засмеялся.
— Ты откуда эту шутку знаешь? — переспросил меня Тёмка удивлённо. — Это же из той серии, когда они в Старую Чушку отдыхать поехали. Да ведь?
— Оттуда, да. Ты тогда в номере уснул, а мне скучно было, жарко, я телик включил, там повторы показывали. И запомнил. Помнишь, в письме тебе перед армией писал, что сам буду ходить и этот твой сериал цитировать?
Тёмка молча кивнул и заулыбался.
— Ну вот, — сказал я и плечами пожал. — Так в итоге и получилось.
Он вытер моську салфеткой, пустую пластиковую тарелку в сторонку отодвинул и на спинку стула откинулся. Сидел и глядел на меня в вокзальной ночной тишине. А в окошке у него за спиной зелёная металлическая змеища пассажирского состава проплывала, паром взрывалась в разные стороны, гудела громко и скрипела, что аж земля содрогалась.
— Наелся? — я спросил Тёмку.
— Наелся, — ответил он.
— Пошли покурим. Ещё немножко погуляем и в поезд.
Из прохладного кафе мы с Тёмкой вышли на улицу. Ветер погиб, одна жара живая осталась, в каждом глотке воздуха поселилась и лёгкие сухостью обжигала вместе с вокзальной химией. Мы шустро перебежали через пути и поднялись наверх по облезлому железному переходу. На самую вершину вокзала залезли, дошли прямо до середины и уселись на холодные острые камни, ноги свесили между перилами и пальцы на ногах крепко сжимали, чтоб шлёпки не уронить на пути.
— Как тут красиво, — Тёмка проговорил тихо.
— Мгм, — я ответил ему и дымное облако в полёт выпустил над вокзалом.
Прямо под нами состав проплывал, о шпалы скрёбся железной тушей, рогами искрил в проводах и жалобно надрывался в утробных скрипучих распевах. Фейерверком нас своим радовал, искрами нас подсвечивал и светом игрался на Тёмкином лице. Далеко-далеко уползал по железной дороге, в море металла и проводов навечно терялся, среди огней далёкой промзоны исчезал навсегда.
Хоть мы и не очень высоко с Тёмкой сидели, всё равно кусочек Ростова отсюда видели. Монолитные башни в туманной летней дали, пыльные бетонные замки на фоне тёмно-синего неба с рыжими разводами у самого горизонта. Неужто ещё закат так виднелся? Полночь ведь, солнце уснуло давно. Или у них тоже тепличный комбинат так пылает, как у нас в Верхнекамске? День или ночь — круглый год разжигает небо пульсирующей оранжевой акварелью. Глазам тепло и уютно становится.
Тёмка вдруг громко шмыгнул и тихонько заулыбался. Думал, я не замечу, думал, вопросы не стану ему задавать.