Я немножко нахмурился и хитро его переспросил:
— И чему ты у дятла Вуди научился? Башкой об дерево биться?
— Нет. Он же всё равно был хороший, добрый. Всяких негодяев туда-сюда гонял, помнишь ведь? Вот мы с тобой в детстве сидели, смотрели эти мультики и на ус это всё наматывали. Понимали, как в жизни может выглядеть негодяй, какие у него будут мысли, слова и поступки. И теперь, когда мы уже взрослые, если негодяя вдруг встретим, то сразу всё поймём. Это такой уж пример, глупый, наивный, но всё равно ведь пример.
Я с него посмеялся и сказал:
— Да, Тёмка, пример. Какой ты умный у меня, я не могу.
— Ну так что? — он вдруг спросил и посмотрел на меня с яркой улыбкой. — Пообещаешь мне?
— Чего?
— Пообещаешь мне, что мы с тобой будем жить по нашей с тобой мифологии?
— Обещаю, — ответил я и руку его громко пожал, на весь вокзал хлопнул его дрожащей ладошкой. — Вот у нас с тобой такая, как ты говоришь, мифология была классная в детстве. Я просто иногда думаю: а после нас, у наших детей, у Ромки моего, например, какая мифология будет? Хорошая или плохая? Они ведь уже всех этих мультиков и не смотрят. Вот ты когда по телику последний раз видел «Эй, Арнольда» или «Приключения Джеки Чана»?
— Нет, нет, это типичная ошибка всех поколений, — Тёмка ответил с умным видом, носил бы очки, точно бы их показушно поправил. — Думать, что, мол, вот, нынешняя молодёжь хуже той, которая была раньше. Нет, это неправильно. У Ромки и у ребят из его поколения тоже будет хорошая мифология.
— Думаешь? — я спросил недоверчиво.
— Думаю, — Тёмка усмехнулся. — Знаю, Вить. У всех есть и будет своя мифология. У него немножко другая, но всё равно хорошая. У него там свои мифы и легенды будут, свои «Эй, Арнольды», свои «Чокнутые», понимаешь? Вот потом вырастет и расскажет тебе. А ты ему про свою мифологию расскажешь. Будете сидеть и сравнивать, а потом придёте к выводу, что всё такое же, одинаковое.
Я вдруг про любимый свой мультик из детства вспомнил, про «Землю до начала времён», перед глазами будто бы динозавры на миг замельтешили.
— А это вообще нормально, ну, что я с детскими глупыми мультфильмами провожу какие-то параллели, пытаюсь чего-то там в философию ударяться, уроки какие-то извлекать? Это ведь всё с книжками надо делать, с Достоевским каким-нибудь или с этим, ну, который ещё в поле смеялся, — я вдруг защёлкал пальцами в беспомощных попытках вспомнить название книги. — Ну подскажи, Тём. Про мужика, который в поле смеялся, ну?
Он на меня так недоверчиво посмотрел и осторожно спросил:
— «Над пропастью во ржи»?
—Да, да, — обрадовался я. — Точно, во ржи, да. Блин, он же типа во ржи, ну, среди поля, получается. Твою ж мать, а я думал, что он там смеётся, типа, ржёт.
Тёмка вдруг сам надо мной заржал, громко и звонко, на весь вокзал. По сторонам опасливо огляделся, а потом на меня хитро покосился.
— Совсем я у тебя тупой, да? — спросил я.
— Да всё нормально. Я сам-то эту книжку никогда не читал.
— Ты хоть название знаешь.
— А толку-то? А насчёт твоего вопроса я тебе уже сказал. Нет ничего зазорного в том, что ты черпаешь мудрость в таких, казалось бы, заурядных источниках. Некоторые, вон, и про рожь, и про пропасть всю жизнь книжки дрючат, а так посмотришь на них — уроды уродами. — Тёмка вдруг прокашлялся и себя поправил: — Я имею в виду не внешне, а люди плохие.
— Я понял.
— Не живут так, как авторы в этих книжках учат своих читателей. Это даже какое-то лицемерие.
— Помнишь, я год назад тебе говорил, что всё ещё свою великую долину не нашёл? — спросил я и посмотрел Тёмке в глаза. — Когда у нас на кухне утром готовили завтрак?