Я посмеялся над ним и сказал:
— Тём, тебя куда понесло-то, а?
А он и не думал останавливаться, специально дурацкий смешной голос сделал и начал кривляться:
— Жю-жю-жю, мон пуа. А помните, мюсьё, как мы с вами загорали на пляже в Ницце, когда я приехал на ту известную «ле конференсион» учёных-философов-лингвистов и аналитиков субатомных частиц? Ну, ту самую, мюсьё, где я ещё хвастался, что разговариваю на пяти языках и занимаюсь редким и экзотическим видом спорта, который показывают в три часа ночи на двухсотом кабельном канале?
Сам от себя такого не ожидал и стал ему подыгрывать, тоже голосом начал кривляться:
— Конечно помню, мон шэр. Это ведь там я вам рассказал о своём шикарном отпуске в Швейцарии, где мы проводили раскопки древних статуй с маленькими пиписьками.
Тёмка неловко захихикал в кулак:
— Вить, в Швейцарии вроде таких статуй не находили. Это в Италии или в Греции.
— Да пофиг мне, — ответил я и выкинул бычок. — Чего ты ещё от быдла ожидал? Никакой душевной утончённости у нас с тобой нет. Ты только это, рыгать тут не вздумай, ладно?
— Не буду, — застеснялся Тёмка и тихонько хихикнул.
Над вокзалом опять мелодия зазвенела, и приятный женский голос объявил:
— Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на поезд номер двести девяносто три «Анапа — Верхнекамск». Нумерация вагонов с головы поезда.
Я хрустнул коленями и поднялся, штаны сзади отряхнул и Тёмке протянул руку.
— Уже уходим? — он спросил, глядя на меня снизу. — Минут сорок ещё ведь будем стоять.
— В поезде лучше посидим, — я ответил ему. — Готов, что ли?
— К чему?
— К тому, что поедем домой.
Он уронил задумчивый взгляд и замолчал. Сгорбился весь и не шевелился, ногами тихонько болтал над железной дорогой.
— А мы в следующем году так катнём куда-нибудь? — Тёмка спросил меня осторожно.
— В Иран? — съязвил я.
— Ну Вить.
— Когда захочешь, тогда и катнём, — я ответил ему и плечами пожал. — В любое время можем катнуть.
— Мы же… Мы же так не в последний раз, да? Мы же ещё так будем? Будем ведь?
Смешной и глупый. А такие вещи правильные говорит, самые точные струны души задевает, ни одной ноты фальшивой, всё строго и чётко. Как у солдата. У солдата глупого и ушастого.
Я руку ему протянул и сказал:
— Будем. Будем, конечно. Вставай давай. Пошли.
Он схватил меня за руку и поднялся. Ногой вдруг случайно застрял между перилами и тапочку одну уронил прямо на крышу товарняка. Она прямо на угли приземлилась и в ту же секунду исчезла в их чёрном море, чёрной резиной слилась с чёрным месивом.
— Так, пошли-ка отсюда, — сказал я, придерживая Тёмку за одну руку. — Пока нас менты не забрали.
— За что?
— Сидим тут с тобой, тапочками на пути сыпем. На-ка.
Я отдал ему свой правый тапок, он в него ногу засунул и через переход вместе со мной зашагал. А я одним носком ступал по холодной земле, каждый камешек кожей ощущал.
— Извини, — Тёмка сказал негромко и посмеялся, глядя мне под ноги. — Хочешь, я тебе отдам, а сам в носках пойду?
— Иди уже, господи. А то ещё и эти уронишь.
***
Дверь купе громко треснула и опять заточила нас в духоте, в соевых ароматах лапши и запахе биотуалета через стенку. Я похлопал по пыльной решётке кондиционера над самым окошком и рукой провёл по наклейке со снежинкой рядом со знаком с перечёркнутой сигаретой.