— Воинский перевозочный документ? — пробубнила тётка и протянула руку в клянчащей манере.
— Я ж вам дал уже.
— Ой, точно, — засмеялась она и брезгливо подняла со стола мокрый клочок розовой бумажки. — Сейчас, обождите.
Ненадолго исчезла за мутным грязным стеклом, опять объявилась в окошке и протянула мне билет на поезд в обнимку с паспортом и военником.
— Саратов — Верхнекамск, — сказала она и опять громко хлюпнула чаем, а потом ещё печенье откусила и так сочно им захрустела, крошками зашвырялась в разные стороны, даже на мои документы попала. — Семнадцатый вагон, отсчёт с конца поезда. Всё, следующий, ну?
Я молча кивнул ей в ответ, мол, спасибо. Паспорт, военник и билет на поезд засунул во внутренний карман на груди и крепко-крепко прижал к потной тельняшке у самого сердца. Заулыбался счастливым тупицей и двинулся к выходу. Курить охота и жрать, найти бы чего, пока поезд не тронулся и в родные края меня не унёс.
В Верхнекамск.
Где морозные розовые закаты зимой ласково небо щекочут, а воздух вонью с химсорбентного завода травится капля за каплей. Где детство и юность остались в запахе поздней сирени в палисаднике, у облезлой хрущёвки, где жизнью и воспоминаниями пахнет на каждом углу.
Громкоговорители запели на весь вокзал пронзительным женским голосом:
— Уважаемые пассажиры, скорый поезд «Москва — Анапа» прибывает на второй путь. Нумерация вагонов с головы состава.
Не мой поезд, рано ещё. Пока можно и пошарахаться вдоль перрона меж бесконечных паутинок железной дороги. Я сел на скамейку рядом с неказистым зданием вокзала, достал сигарету из дырявого кармана зелёных штанов и закурил. Горячий июньский воздух ещё сильней кипятком ошпарился, после первой затяжки глотку себе всю сварил жгучим туманом.
Синий пакет с шаурмой рядышком на скамейке лежал и тихонечко шелестел на лёгком ветру. Сладко так и прохладно сделалось, когда по мокрущей спине ледышкой от ветра зажгло, холодно даже стало, плечи будто сами жалобно сжались в тугом потном кителе.
Бабулька вдруг появилась из ниоткуда, хозяйственной тележкой с клетчатой сумкой заскрипела противно и заботливо мне сказала:
— Голодный, наверно, перед дорогой, да? Возьми вон пирожков, тридцать рублей всего.
Я прищурился одним глазом от яркого солнца, дым в сторонку выдохнул аккуратно и ответил ей:
— Не, спасибо, у меня есть.
И на шаурму в пакете кивнул, вот, мол, моя еда. Бабушка цокнула, заулыбалась, сумку свою расстегнула и большущий пирожок мне достала в мутном пакете. Воздух взорвался горячим луковым ароматом, в самую носяру ударило домашним запахом.
Она протянула мне пирожок дрожащей рукой и сказала:
— На, так уж бери. Далёко ехать тебе?
— До Верхнекамска, — сказал я и пирожок у неё взял. — Спасибо. Я потом тогда съем, ладно?
— Съешь, съешь, не обижай уж, — тихо пробубнила она и смяла лицо в морщинистой старой улыбке. — Долго ехать, а то. Домой потом приедешь, мамкиных пирожков навернёшь, да ведь?
Кадык у меня нервно задёргался, а голова будто сама ей закивала в ответ. А улыбки на лице как не было, так и нет, долго ещё не появится после её этих слов. Бабушка схватилась обеими руками за тележку и зашагала неспешно в сторону надземного перехода, на весь вокзал громко заскрипела и исчезла за углом в душном мареве.
— Уважаемые пассажиры, поезд с сообщением «Саратов — Верхнекамск» пребывает на первый путь, — объявили по громкоговорителю. — Нумерация вагонов с головы состава.
Я аккуратно сложил тёпленький пирожок в сумку на плече, молнией щёлкнул, схватил шаурму в синем пакете и зашагал в сторону поезда. Берцами на высокой подошве аппетитно захрустел по раскалённому сухому асфальту. По перрону не шёл, а летел как будто, не душным воздухом лёгкие наполнял, а жгучим сладким чувством своё сердце травил. Чувством, что весь мир в бараний рог сверну обязательно, когда сойду с поезда и на верхнекамскую землю ступлю.