Тётя Катя шёпотом спросила меня:
— Воруют у вас там?
— О-о-о, ещё как, — я засмеялся. — Такие крысы здоровые водятся. В этих, в как его, в Черепашках Ниндзя даже таких не было.
Тётя Катя вопросительно с Анькой переглянулась, плечами пожала, склонилась над столом и спросила меня осторожно:
— Где не было?
— Да там в мультике одном большая крыса была, — сказал я и махнул рукой в её сторону. — Ладно, вы не поняли. Воруют у нас короче, да. У меня вон. Глядите-ка.
Я выскочил из-за стола и метнулся в коридор, берцы оттуда притащил все грязнющие и затряс ими перед тётей Катей с Анькой.
Мама закричала:
— Витя, ну что ты порося какая, господи, сыплешь землей ведь, а!
— Вон, видали? — сказал я и ткнул пальцем в подошву.
А на подошве выцарапано «КАТАЕВ 9А», небрежно так и криво. Как уж получилось, как ножик в руку лёг.
— Одну пару уже свистнули, — сказал я. — Подписываю, чтоб не украли. Ножом царапаю. Стирается иногда, я опять подновляю, ещё режу, ещё и ещё. Глубже и глубже, скоро до стельки с другой стороны уже дорежу. Вон, Анька, видала?
И Аньке чуть ли не под нос эти берцы сунул, ошмётком сырой чёрной земли ей попал на краешек тарелки. Она резко дёрнулась, съёжилась вся в недовольной гримасе и небрежно кинула «ай!»
— А почему воруют-то? — удивлялась тётя Катя. — Как так получается-то, Витька? Не следят, что ли?
— Ну а как получается, тёть Кать? — я пожал плечами. — Так и получается. У нас же в основном кто учится? Деревенские. С области. Городских совсем мало. А в деревне, чего там, прям деньги, что ли есть? Вот и воруют. Не знаю я, почему воруют. Так уж, мои догадки.
И ненадолго всё стихло, только и слышно, как Анька тихонько салаты хомячит и соком хлюпает в гранёном стакане. Я вернул обувь в коридор, сел на своё место и тоже салатом зачавкал. Мама с тётей Катей ещё налили себе по рюмашке, чокнулись звонко и выпили.
— Лапы, берцы, воровство, это ещё ладно, — сказал я и посмеялся. — Хрен с ними, как говорится. У нас вот некоторые ребята с понедельника по субботу в одних и тех же трусах, бывает, ходят…
И мама как заорёт на весь дом:
— Витя!
И по спине меня стала хреначить рукой, полотенце с цветочками схватила и всего меня им исполосовала. Смешно так стало, я прямо не сдержался и весь раскраснелся.
— Да что ж такое-то, ёклмн! — кричала мама, продолжая лупить меня полотенцем по спине в плотном чёрном кителе. — Сиди жри уже!
И опять тишь да гладь повисли над нашим застольем. Мама с тётей Катей о своём опять затрещали, телевизор на фоне включили, а я уткнулся в тарелку с едой.
Анька ко мне потянулась через весь стол и тихо спросила:
— А у вас там постирать негде, что ли?
— Не-а, — я ответил ей шёпотом. — Или меняй и вози домой стирать в выходные или в одних ходи всю неделю.
— Охренеть, фу, — сказала она, поморщилась и глазами стрельнула куда-то вниз.
— Нет, я-то меняю, всё нормально. У меня чистые. Щас вообще ещё чаще менять буду, я же теперь домой буду ездить, на ночь больше не буду оставаться.
И опять мама меня треснула по почти лысой тупой башке и прикрикнула:
— Всё, рот свой закрой уже со своими трусами, сколько можно, а?!
Тётя Катя посмеялась негромко, на нас с мамой поглядела и сказала, чтобы нас успокоить:
— Витенька, это всё очень грустно, что у вас такое в школе творится, что в школе денег не хватает. Но финансирование школы — это не главное. Главное — это воспитание. Я сейчас сижу и вижу перед собой взрослого молодого человека. Опрятного. Порядочного. Который красиво говорит. Аккуратно ест. И которым гордится мама.
Мама заёрзала на диване, платок на голове поправила и тихонько добавила: