— Ну, там, по набережной. Вечером. Как мы с тобой. Гуляли с ней, короче, и я выиграл набор с машинками. Как уж выиграл, просто удочкой рыбку поймал и…
— Да, я понял, — сказал он и заулыбался. — Я тоже в такое играл.
— Мы домой ехали, я ему одну машинку из набора достал и подарил. Я это запомнил, потому что она единственным джипом в наборе была. Такая, знаешь…
И Тёмка вдруг опять меня перебил:
— Погоди, погоди. Стой. Без крыши, да? А сзади ещё запасное колесо есть?
— Точно, да. Я тебе разве рассказывал?
— Ох ты ж, блин, а.
Он отложил в сторону вилку с ножом и телефон из кармана достал. Стал экраном листать, как ошалелый, весь каким-то азартом вмиг разгорелся.
— Я ищу просто в архиве детских альбомов, — сказал он. — Если найду… Погоди…
Сидел и листал, минута прошла, две. Еда уже давно вся остыла, а он всё так же в телефон носом уткнулся.
— Тём, ладно тебе, потом покажешь.
— Во-во! Нашёл!
И телефон мне протянул дрожащей рукой. На экране застыла фотография, где Тёмке лет двенадцать, не больше. Сидел в рубашечке за столом, уроки делал, а у настольной лампы аккуратно игрушки всякие расставлены в ряд: динозавры его, животные всякие, черепашки ниндзя и машинки. И одна машинка мне сразу знакомой показалась, своим красным поцарапанным корпусом отозвалась в самом сердце.
— Да, точно! — обрадовался я. — Охренеть, ты так хорошо все свои фотографии запомнил?
— У меня мало машинок было в детстве. В основном всякие рейнджеры, динозавры, звери. Машинок совсем немного.
— Это та самая машинка, Тём, да. Такая же, как и у меня в наборе была.
Тёмка надо мной засмеялся и телефон спрятал в карман.
— Ты не понял ещё, что ли? — спросил он. — Это и есть твоя машинка из набора!
— Да ну, чё выдумываешь?
— Моя мама с его мамой, с тётей Настей, кажется, очень хорошо дружила, когда нам по двенадцать лет было. Мы к Сашке на день рождения пошли, я свою сегу притащил, мы с ним играли весь вечер. Потом его старые фишки достали, ну, которые с покемонами, и стали играть на всякие вещи. Он мне машинку проиграл. Твою. Я сам её выбрал.
Он откинулся на спинку своего сиденья и за лоб схватился, ярко улыбался и головой удивлённо мотал.
— Я не понимаю просто, Вить, — сказал Тёмка. — Ну как так, а? Как? Разве бывает так, скажи, а? Не бывает же.
— Так всю жизнь и будет, — усмехнулся я. — Сколько лет ещё пройдёт, а мы, походу, так же всё будем удивляться таким тупым мелочам. Будем думать, как же всё вот так получилось, как всё связано и переплетено.
— Слушай… — хитро сказал Тёмка и прищурился. — А у твоего отца был брат?
— Был.
— Погоди-ка. А у него фамилия случайно не…
— Тём.
И он вдруг на весь вагон так громко засмеялся и рукой по столу хлопнул.
— Да шучу я, шучу, — Тёмка сказал и прокашлялся от смеха. — Не настолько уж всё и переплетено. Но с машинкой, это… не бывает такого.
— Надо будет тоже свои старые фотки все в одном месте как-нибудь собрать, —сказал я. — Со школы всяких прикольных полно осталось, я тебе их даже не показывал. На одной стою и капусту жру посреди класса. В седьмом классе, вроде, фотографировали.
— Капусту? — Тёмка переспросил удивлённо. — Варёную, что ли?
— Нет. Прям сырой кочан жрал и зубами грыз. Прям в классе.
— Как в «Унесённых ветром», что ли?
Я задумался на секунду и ответил:
— Она же там морковь вроде ела, разве нет?
— Не помню. Ещё раз надо будет пересмотреть.
За окном совсем ничего не видать. Чернющие стены деревьев проносились с бешеной скоростью, иногда одинокий огонёк какого-нибудь фонарного столба заглядывал на секунду в вагон и опять растворялся во тьме. Поезд изгибался на поворотах и светящейся железной змеёй тянулся по рельсам далеко-далеко. Будто до самого горизонта гармошкой вытягивался, где ещё пылал умирающий кусочек позднего летнего заката и очень раннего рассвета.