Совсем ничего из детства не сохранил. Только сердце больное с тремя железными окклюдерами.
Сувенир мой.
***
— Кофту задираем и молча стоим, ясно? — сказал мне врач.
Романихин Андрей Валерьевич скорчился весь своим морщинистым лицом и посмотрел на меня из-под очков. Рукой так к себе поманил, мол, ближе подойди, а сам достал свою слушалку, подул на неё разок, об халат свой белый протёр и приложил к моей груди. Холодно так, на секунду отпрыгнуть от него захотелось. Он задумчиво замер в грохоте моего сердца, что-то закивал сам себе и на меня даже совсем не поглядывал. По-врачебному так слушал. Холодно и цинично даже, без человечности всякой и сопливых цацканий — я будто опять медкомиссию перед армией проходил.
— Дыши, ладно? — врач заскрипел мне старым голосом.
И я задышал. Всей грудью запах больничного спирта с ядовитыми таблетками втянул, посмаковал его даже немножко, детство вдруг вспомнил. Когда с Золотовым в седьмом классе в кровь разодрались и в кабинет медсестры с ним припёрлись. Прапорщик нас за уши притащил, Миронов тот самый, про которого мы ещё песню потом написали. Козлина толстожопая.
— Садись пока, — Романихин сказал мне, по пузу меня хлопнул и опять в свою тетрадку уткнулся.
Всё писал что-то, красиво так писал, разборчиво и понятно, ручкой летал по клетчатым страницам толстой тетрадки в кожаном переплёте. А я кофту свою опустил, штаны спортивные подтянул и сел на скрипучую изодранную кушетку. Грудь ещё немножко горела холодным огнём там, где он меня слушал, сердце так билось спокойно под тёплой кофтой, ровно и тихо, очень размеренно и невесомо.
— Куда убежал, садись сюда, — Романихин сказал мне и пальцем на стул показал. — Кричать, что ли, тебе буду?
Стул напротив врача заскрипел под моим весом на весь кабинет. Под кем угодно заскрипит, старый же, разваливается уже весь.
— Значит, смотри, — он сказал мне, снял свои толстые очки и глаза протёр, на меня так задумчиво посмотрел и продолжил: — Шумов я не слышу. УЗИ у тебя хорошее. ЭКГ все, которые сняли, в норме, на них тоже патологий никаких не видно.
— А эти… как их… — я защёлкал пальцами, всё пытался вспомнить нужное слово. — А с экстрасистолами там что?
— А что с ними? Они есть, как и у любого здорового человека есть. Бигеминии, тригеминии. Единичные. Максимум десять, ну, двадцать в сутки. Ничего страшного, это в пределах нормы.
— А то, что я тогда на скорую бегал? — я всё никак не мог успокоиться. — У меня сердце как будто, даже не знаю, как вам правильно сказать. Как будто проваливалось куда-то. Как будто…
И он вдруг меня перебил, с улыбкой так влез в мой монолог и жестом руки меня притормозил:
— Как будто переворачивается, как будто замирает, как будто останавливается на секунду, а потом опять начинает биться. Так?
Я замер на миг и тихо ответил ему:
— Да. Так. Я же вам не рассказывал. Вы откуда знаете?
Романихин рукой мне махнул, уткнулся в свою тетрадь вместе с ручкой и добавил:
— Экстрасистолы это. Не переживай. В том участке мышечной ткани, где у тебя установлены окклюдеры, я никаких изменений не вижу. Сократительная функция левого желудочка у тебя…
Он опять очки снял, в кучу бумажек моих полез, достал глянцевые снимки УЗИ, присмотрелся к ним повнимательней, к самому носу поднёс и сказал:
— Шестьдесят два процента. По Симпсону. Знаешь, что это такое?
— Нет, — я пожал плечами и глупо уставился на него.
— Значит, что здоровое сердце у тебя. Ни процентом меньше, ни процентом больше. Тем более, ты спортсмен. Спортсмен же?