Я вдруг так засмущался, заёрзал на одном месте и шеей задёргал:
— Ну так уж. В прошлом. Сейчас для себя просто тренируюсь.
— Неважно. Занимаешься всё равно?
— Занимаюсь. Да. Боксом.
— Вот. Это всё очень здорово, это всё полезно, если жалоб нет, продолжай.
Я совсем ничего не понял. Жалоб, говорит, нет, всё, говорит, в порядке, беспокоиться не о чем. А как же не беспокоиться, когда есть о чём? Когда в груди на секунду будто пропасть гигантская разрывается, когда в неё без предупреждения сердце ныряет, когда в виски стуком молота отдаёт, когда будто душу из груди на секунду выдёргивают, а потом обратно суют? Так ему всё это рассказать захотелось, объяснить всё в деталях, красивым языком описать, как Тёмка умеет. Чтоб с эпитетами всякими, чтоб ярко так было и понятно. Чтоб сам Романихин мои жалобы смог все почувствовать.
Врач очки свои поправил и посмотрел на меня с довольной улыбкой:
— Давно у тебя это всё было? Последний раз когда твои жалобы беспокоили?
— Последний раз где-то в апреле.
В апреле. Как раз когда свадьба была у Олега, когда Тёмке по поводу его программы позвонили прям посреди застолья.
— А потом что? Всё прошло? — Романихин опять спросил меня.
— Прошло, — я тихо ответил ему, и в голове вдруг какое-то осознание странное вспыхнуло. — Прошло всё, да. После этого больше не жаловался. Я просто к вам записался на конец года, потому что очередь была и… только сейчас вот к вам попал. А так, да. Так уже с апреля ничего не беспокоит.
Он мне заулыбался, выдохнул тяжело, по-врачебному, и поинтересовался у меня:
— Переживал о чём-то? Нервничал?
— Было такое. Да. Нервничал.
— Учёба, работа, любовь?
— Всё есть, — я ответил и на секунду замялся.
Врач захохотал на весь кабинет:
— Нет, я говорю, переживал из-за чего?
— А, это. Не знаю я. Из-за всего понемногу.
Сидел и врал ему. Нагло врал, бессовестно и паскудно, за всю жизнь так врать и не научился. Как пацан сопленосый, сидел перед ним и на ходу чушь порол, как когда мать в школе к моим пальцам прокуренным принюхивалась, а потом мне с отцом концерт устраивала. Всё орала, что из школы выкинут, что в военное училище не смогу поступить, как дед, родину защищать не смогу, семью опозорю и на завод пойду. И слава богу, только насчёт военного училища права оказалась, не поступил я туда. И не пытался даже.
— Ну вот видишь, Виктор. Это всё идет от нервов. Даже термин такой есть — кардионевроз. Да, да, есть, даже не сомневайся, вон, в интернете сам посмотри. Люди со здоровыми сердцами живут себе спокойно, себя чем-то накручивают, переживают. Родственник умрёт, или ещё чего в жизни бывает, мало ли. Говорят же так, «на нервной почве». Это всё правда, так и бывает, на нервной почве. Вот и у тебя так случилось.
— А если, не дай бог, повторится? Тогда что?
Он развёл руками и засмеялся:
— Тогда опять ко мне приезжай. А так, конечно, причину переживаний устрани, и всё. И всё сразу пройдёт.
Романихин опять за бумажки мои схватился, полистал их старыми морщинистыми руками, в сторонку отложил и сказал, пожимая плечами:
— Здоров, чего ещё тут смотреть? Нет у тебя ничего. Симулянт, понял? Второй раз тебя сейчас отправлю служить. Хочешь, что ли?
Я по-дурацки заулыбался во все свои зубы и неловко ответил ему:
— Нет. Наслужился уже. Спасибо.
— Вот и поезжай домой. Новый год встречай, отдыхай. Каникулы. Воздухом дыши. На бокс свой ходи. Понял меня?
— Понял.
Я ему руку свою протянул, а он мне свою. Обменялся с ним крепким рукопожатием и даже отпускать не хотел: так он меня успокоил, я как будто к психологу сходил. Как будто опять новость от Тёмки услышал. О том, что не поедет никуда. Так тепло на душе вдруг стало.