Верхнекамск красивый у нас. Поезд заплыл под железные своды контактных линий, весь затерялся в промзоне, замедлил свой ход и поплыл осторожно к зданию центрального вокзала. Поскорей бы домой, наступить кроссовками на обледенелую твердь, раздавить подошвой рыхлый лёд вперемешку со снегом, захрустеть солёными реагентами и двинуться в сторону заветной надписи «выход в город». Ничего сейчас больше не надо.
Бочки грузовых вагонов вздутыми металлическими червяками застряли в паутине железных дорог, замерли будто навечно и по-людски так, и по-человечески даже, всё ждали Нового года. Холодом грузным застыли и сверкали мне страшными надписями. «Огнеопасно» кричали всем пассажирам. Вагоны с углём коричневыми ржавыми коробками болтались в тишине промзоны, утопали в свете вокзальных фонарей, грелись в их ярком белом тепле. Ловили снежные искры своими чёрными угольными спинами, ждали терпеливо новой дороги и обжигали глаза холодным огнём.
А вдали тихо поплыли пятиэтажки: проносились в сердце городского пейзажа, шелестели своей тишиной и вечерними огнями, и огни эти теплее, чем куртка, грели меня одним своим видом. Что ни огонёк, то застолье. Что ни свет в окошке, то сердца людские колотятся. Бьются в зимней вечерней тиши, в ожидании праздника замирают и кровью горячей пылают в жилах.
Машин под мостом совсем не видать, по домам уже все разъехались, только троллейбус несчастный неспешно проплыл по снежной речке, задел своими рогами чернющие провода, заискрил на всю округу, словно фейерверк, как бенгальский огонь. Рано ещё, куда разошёлся.
И почему-то сразу грустно так стало. Заскребло на сердце колючим свитером.
Мужик в соседней боковине вдруг замычал, застонал сонной свиньёй на весь наш вагон. Весь зашвырялся под клетчатым одеялом, громко зачавкал и дальше спать лёг. До самого Нового года не встанет, во сне его встретит. Стук колёс ему будет курантами. Голос проводницы плешивой речью в ушах зазвенит. А кипяток из титана заискрится шампанским.
Лампочки по всему хребту вагона вдруг засияли, замерцали, словно гирлянды, и поезд весь заскрипел и стал замедляться. Я всей тушей по инерции дёрнулся вперёд и вдруг замер, обратно к стенке отлетел. Холодные колёса застыли на верхнекамской земле, люди в соседних купе громко защёлкали чемоданами. Воздух загудел суетой, пылью с казённого белья весь наполнился, и повеяло глоточком прохлады. Дверь в метель распахнулась, скрипнула громко на всю станцию и наружу меня стала звать.
Домой пора.
***
Частный сектор весь загудел в холодной ночной тиши. Каждым своим сугробиком в моей крови закипал, в каждом морозном выдохе поселился и искрился рассыпчатыми снежными изумрудами. Собаки не драли глотки вдали, и баню никто не топил, только ветер этой праздничной ночью и хулиганил, белым песком по асфальту шумел. Вывеска продуктового магазина тихо мигала на фоне одноэтажных домов в пушистых белых шапках, улицу освещала вокруг себя, словно маяк, мне светила и указывала, где нужно свернуть, чтоб до дома дойти. Вот здесь прямо, в переулок между Сухорецкой и Желябова надо нырнуть.
Дорога была бы приятней, если бы снег под ногами хрустел. Не рассыпался пустынными белыми барханами, а хрустел аппетитно холодными сверкающими алмазами. Кроссовки насквозь все промокли, пятки хлюпали в летних носках. Зато грязь вся отмылась, грязь, которую ещё из Москвы притащил, которую нам сюда в Верхнекамск привёз. Смыло её ледяными искрами родного снежного океана.
Окна в домишках рыжим огненным янтарём всё сияли, пылали теплом людских жизней, светили в моё околевшее сердце. Спортивные штаны не грели ни хрена, болоньевые надо было надеть, но уже поздно жаловаться, до дома лишь бы дойти. Там с Тёмкой согреюсь. В тепле его утону лопоухом, руками ледяными его горячие щёки ошпарю, потреплю его по тёплым кудряшкам и хорошо сразу станет. А за столом-то ещё теплее, там вся родня уже собралась, одного меня дожидается. Нализались уже все в хламину, наверно, а сами рюмку для меня приготовили. Стоит всё и сохнет где-нибудь рядом с зимним салатом, переливается гранёным хрусталём между колбасой и маслинами.