— Красиво, — прошептал Тёмка. — Я этот плед узнал. На той фотографии видел. Это ведь он, да?
— Не плед. Гобелен. Он. Да, — сам ответил ему шёпотом и даже не понял почему, ведь одни же здесь были, не спал никто, наоборот, шумели, орали, песни горланили, а нет, всё равно шепчемся, как дураки.
— У тебя там ещё такая фотография была. Ты на ней лицо рукой спрятал. У тебя рука-то большая, всё лицо ей закрыл, и даже ничего не видно. Не узнать тебя. В своём любимом белом свитере сидел.
Я вдруг замер. Стоял и с глупым видом на него смотрел, а вокруг тишина оглушительная, только музыка шальная где-то внизу весь дом сотрясала, совсем так тихо, будто и не у нас дома даже.
Все подробности с той фотографии выучил. Детали все. Стоял и на меня смотрел в нежных переливах уличных гирлянд на воротах, то жёлтым вспыхивал, то в розовом свете уличного фонаря утопал.
И у меня вдруг вырвалось из испуганных губ:
— Ты так всё в подробностях запомнил?
— Конечно. Это же ты. Это же всё твоё.
На сердце своё показал, руку на него положил, кусочек рубашки своими пальцами вокруг нагрудного кармана смял и сказал мне тихо:
— Вот тут у меня всегда жить будет. Понял?
А сам стою и чувствую, как глаза уже таять начали, как вокруг всё мутной пеленой заискрилось, а рот сам шепчет ему в ответ:
— Понял.
— Я всё запомнил, Вить. И кольцо какое у тебя там на руке было, тоже запомнил.
— Мама мне подарила.
— Да. Знаю.
А у самого уже сил нет не то, что ответить ему, а вздохнуть сил нет. Вздохнуть так, чтобы нормально, чтобы по-человечески, без дрожи, и чтобы душа из тела не вышла.
Кулаки сами сжались в сухих старых мозолях, и я сказал ему:
— И ты. Ты тоже мне потом подарил.
Я кольцо ему на руке показал, подарок его на наш первый с ним Новый год. «Спаси и сохрани» серебром написано.
И не соврал ведь.
И спас меня, и сохранил.
А сам стоял и на гитару мою смотрел, подошёл к ней, пальцами провёл по натянутым струнам, звякнул ими разок, и в груди на мгновение эта вибрация поселилась, будто стены моей комнаты сотрясла.
— Вить? А спой мне ещё раз. Песню про зайца.
Я сел на старый свой диван, разок громко шмыгнул и ответил ему:
— Тём. Не хочу.
— Почему?
И сам ведь знает, а всё спрашивает, выпытывает, разжёвывать всё ему заставляет. Всегда так делал, всегда наизнанку меня всего выворачивал, душу всю потрошил. И так приятно это делал, у самого глаза на мокром месте, сердце всё в крови утопает, а сладостно так, и ещё, и ещё хочется.
— Почему не сыграешь, Вить?
— Грустная потому что и… утратила уже свою актуальность.
Тёмка на меня уставился своими сверкающими каштанами, замер опять в ночной холодной тишине и прошептал мне очевидную вещь, которую сам прекрасно знал и без моего ответа:
— Потому что не уезжаю никуда?
— Мгм.
— Ты ведь меня тогда меньше месяца знал. И уже песню написал. Как? Зачем?
— Глупый ты ещё, конечно. В книжках своих про это всё пишешь, а когда в жизни сталкиваешься, ничего понять не можешь.
И вдруг озарение на него нашло, и он довольно так протянул:
— А-а-а…
— Понял?
— Понял. Да.
Тёмка к окошку подошёл, застыл на фоне моего родного посёлка, на деревянный подоконник облокотился и будто наблюдал с детским каким-то интересом за янтарным пением гирлянд на заборе, лай собак сквозь толстенное стекло слушал, метельный фейерверк из снежинок разглядывал.