Меня одного в полумраке моей комнаты оставил мёрзнуть на скрипучем холодном полу. И так подойти к нему и обнять его захотелось, сжать покрепче, что есть сил, чтоб запищал весь и просил отпустить, а потом защекотать его и на диван свой старый повалить, зацеловать всего, чтоб глупости больше всякие не спрашивал, чтобы сам всё понял уже наконец.
Нет. Никогда не поймёт.
Всю жизнь глупости спрашивать будет.
Я подошёл к нему сзади, обвисшими складками на своей старой кофте к его клетчатой рубашке прикоснулся, на шею его тихонечко задышал и родной такой запах почувствовал. Сирени аромат, асфальта мокрого в мае, блестящей медали за первое место и увольнительной в девятом классе, когда домой наконец можно ехать было, с пацанами весь день по городу гулять, в кино ходить и деньги на всякую дрянь в кафе тратить. Чтоб мама потом ругала, чтоб на следующей неделе никуда не выпускать грозилась. Всем понемножку от него пахло. Приятно так и сладко-сладко.
Только он из детства у меня и остался. Он и погоны старые в шкафу.
— Чего ты? — Тёмка спросил меня шёпотом, голову на меня повернул, но в глаза не смотрел, всё стеснялся как будто.
— Ничего.
Рука сама к нему потянулась, прижала плотно к себе, всё моё тело жаром его тела ошпарила. Таким родным и добрым жаром, мурашками приятными и шелестом сердца в груди.
— Тём?
— М?
— Ругать тебя сейчас буду.
Я достал из кармана смятый клочок бумаги с его письмом из Стэнфорда, на подоконник перед ним положил и в сторонку от него отошёл. Он схватил его за смятый кончик своими тонкими пальцами, развернул аккуратно, шустро прочитал и в карман на джинсах засунул.
— Откуда у тебя? — спросил Тёмка и на меня как-то испуганно посмотрел.
И впрямь, видимо, думал, что я никогда не узнаю.
— Твоя бабушка принесла. Ты же у неё там прописан. Тебе туда вся почта приходит.
— Помню.
И вдруг плечами пожал и дурачка включил, глупо заулыбался и сказал мне:
— Это просто ещё один формальный отказ пришёл, Вить. Ну, типа, подтверждение, что я не прошёл и…
Я этот его театр решил прекратить и перебил его:
— Да я уже перевёл, Тём. Чего ты всё кочевряжишься?
И опять замер и уставился на меня своими заячьими глазами, шея у него вдруг так заметно от волнения задрожала, как обычно. Такое от меня спрятать не сможет, как облупленного его знаю.
— Ты сам отказался, да?
Эти мои слова громом для него, наверно, прозвучали. И всё молчал стоял, ни слова мне не говорил.
— Выиграл, прошёл и отказался? — я снова его спросил. — Не поехал никуда. Сам?
И Тёмка мне так тихо ответил, не сказал даже, а на выдохе как-то еле-еле из себя выдавил:
— Да. Сам.
Я замер напротив него, за руку его схватил, почувствовал, как она вся задрожала. Нет, зашелестела. Шелестела вся в этой ночной тиши в объятиях моей мозолистой ладони. А сам всё взгляд от меня свой бесстыжий прятал, в глаза боялся посмотреть и с таким интересом старую деревяшку на полу разглядывал.
И шёпот, такой тихий и глупый ночной шёпот разорвал эту холодную зимнюю тишь, пронзил её насквозь лезвием правды и искренности, сорвался у меня с губ, и в комнате послышалось моё тихое:
— Зачем, Тём?
— За мясом, — ответил он мне и снова взгляд свой от меня спрятал.
Я рукой легонько схватился за его подбородок, лицо его на себя повернул и в глаза его сверкающие посмотрел. Тёмка совсем будто не жил, на меня глядел испуганно и дрожал, старался ровно дышать, но как-то не получалось, сам себя скармливал беспощадному страху.
— Зачем, Тём?
Схватил мою ладонь своей рукой, вцепился холодными пальцами, мне кусочек своего шелеста передал и прошептал: