— Потому что так будет по-взрослому. Так правильно потому что.
Холодно так и без эмоций почти он зашагал в сторону моего дивана, сел на него и скрючился весь, застыл своим испуганным взглядом перед пыльным экраном старого телевизора.
Я тихо окликнул его:
— Ушастик?
А он молчал, на меня даже не смотрел, сидел в каком-то своём глупом умиротворении и меня будто даже не замечал.
— Тём?
Всё-таки глянул на меня, кивнул так едва заметно, будто спросил: «Ну чего тебе надо?», а у самого в глазах грусть и метель поселились, такая сильная и холодная метель, хлеще, чем та, что за окном грохотала.
Я в эти его глаза посмотрел и сказал ему тихо:
— Я ведь всю жизнь тебя на руках буду носить.
— Знаю я.
Я вдруг к нему подскочил, рядышком сел, обнял его и по кудрявой голове потрепал, сказал ему с улыбкой:
— Знает он. Мне бы такую самоуверенность, ничего себе ты. Обалдел совсем. А могу ведь и не носить.
А сам всё сидит и на меня даже не смотрит, грустит о чём-то своём, но видно, что не сильно, не как тогда, после нашей первой ночи вместе в квартире у его мамы. Совсем так тихо грустит, будто даже радостно и сладко, для какого-то своего умиротворения. Я тоже так грущу иногда. Ему только не показываю. Да все, наверно, так грустят.
Я его легонько потормошил, приобнял его за плечи и сказал ему:
— Заяц. Тём…
Нет. Не так надо.
— Артём.
И он вдруг на меня посмотрел, сразу весь оживился и брови нахмурил.
— Ты зря мне об этом раньше не рассказал.
— Почему?
Я опять его за руку взял, сжал её крепко-крепко, чтоб сомнений у него никаких больше не было, и ответил ему:
— Я если бы про это знал… Тебя бы ещё сильнее любил.
— Разве можно сильнее?
— Если я говорю… Можно, значит. Хочешь проверить?
Тёмка всем телом ко мне прижался, всего меня обнял своими красными клетчатыми руками, пламя какой-то неведомой светлой грусти разжёг мне прямо в груди. Согревал меня этим пламенем в холоде родных стен моей комнаты, в этом далёком запахе салатов и мандаринов, в сладких брызгах Кока-Колы, в предвкушении звона курантов, в солёненьком привкусе селёдки под шубой на кончике языка.
На секунду моську свою высунул и тихонечко прошептал:
— Витька.
— Чего?
Посмотрел на меня, сверкая талыми снежинками, и с дрожью в голосе произнёс:
— Ты только меня дураком за это не называй, ладно? Не рассказывай только никому. Пусть думают, что я проиграл, что не прошёл никуда. А то стыдно будет.
— Такой ты заяц, конечно, я не могу. Дураком, говоришь, тебя не называть. Совсем, что ли?
— Да. Не называй. Пожалуйста.
— За что? За что не называть-то, скажи мне?
— За всё, что сделал. За то, что… как дурак… выиграл и не поехал. Знаешь, почему? Всё хотел взрослым показаться. Думал, не поеду, совершу какой-то взрослый умный поступок. А много ли мужества, много ли «взрослости» в моём этом поступке, а?
Вцепился в меня своим испуганным взглядом и будто ответа ждал. А ответа не было, совсем я не знал, что ему сказать.
— Много, — вдруг вырвалось у меня. — Больше, чем у некоторых.
Тёмка вскочил с дивана и к окошку отошёл, развалился опять на старом холодном подоконнике, махнул рукой в мою сторону и бросил небрежно:
— Это ты так успокаиваешь, просто потому что меня любишь.
Меня эти слова прям в самое сердце царапнули, я вдруг к нему подлетел, лицом к себе его повернул и сказал ему: