— Просто? Просто любишь? Тём… Ты… Ты чего? Как это «просто»?
Он опять из рук моих вырвался и в сторону лестницы побежал, чуть не
поскользнулся в своих пушистых носках на гладком лакированном полу.
— Ну чего ты всё бегаешь от меня по комнате весь вечер, а? — я жалобно кинул ему вслед, а сам стоял у окна и студил себе поясницу холодным уличным дыханием узенькой щёлки в деревянной раме.
Глотка у меня сама как-то сжалась, рот открылся, и я сказал ему:
— Вырос ты.
Он за деревянную перилу схватился, замер вдруг и на меня испуганно посмотрел. Двумя словами его сумел зацепить, ухватился своим дрожащим голосом за его душу.
— Чего?
— Вырос ты уже, говорю. Теперь точно вырос. Хочу тебя своим мальчишкой назвать и уже не могу даже. Молодец ты у меня.
Тёмка зашагал в мою сторону, наступил на половицу, и та громко скрипнула, он дёрнулся даже немножко и под ноги посмотрел. Я не стал смотреть, за всю жизнь привык уже, что полы скрипят, как ненормальные, дом-то старый.
— Молодец? — он спросил меня шёпотом.
— Да. Молодец. Я тебе, помнишь, тогда сказал, что ты хлюпик и маменькин сынок? Я не прав был, Тём. Это я сам такой. В армию убежал. А ты тут… Мечту свою того… И… ради чего? Ради кого? Как мне теперь это всё оправдать и сердечко твоё ушастое не подвести, а?
Он подошёл ко мне близко-близко, схватил меня за лямки от капюшона, пальцами их стал теребить, голову испуганно опустил и робко произнёс:
— А ты просто… Ты просто делай всё, как всегда делал. Говори, как всегда говорил и… на меня смотри, как… как ты обычно смотришь.
— И всё?
— И всё.
Я тихо засмеялся и ответил ему:
— Ничего себе. Тебе много, смотрю, и не надо?
— Это и есть много, Вить. Так много, что… у кого-то за всю жизнь столько много не бывает. Вот так много.
— Ладно. Ничё я не понял, конечно, но если тебе так нравится… Оставлю всё как есть, да?
— Да. Оставь. Не делай больше ничего и ничего не меняй.
— Не буду, раз ты просишь. Всё равно только никогда не пойму, как ты так смог. Ты же столько хотел, столько мечтал. Всю жизнь, можно сказать, к этому шёл.
— К тебе я тоже всю жизнь шёл. Только, Вить, ты такой один во всём Верхнекамске, во всём мире, а конкурсов таких и программ по обмену полно ещё будет.
Я прикоснулся руками к его порозовевшим щекам, теплом своего тела постарался их согреть, прислонился весь к Тёмке и губы его своими губами обхватил. Этот пряный мягкий цветок. Такую нежную жгучую усладу прямо под его красивым любимым носиком. Жадно в них вцепился и совсем отпускать не хотел, топил в сумасшедшем родном поцелуе. И шелест нашего поцелуя озарил мою старую комнату этим светлым добром, приятной домашней усладой и прокатился волнами медовых мурашек по нашим спинам.
Я приложился своим лбом к его лбу, рукой его вокруг ушка погладил и прошептал:
— И ты тоже у меня один, заяц. Нет таких больше. И не будет никогда. Понял меня?
— Понял.
— Молодец.
— Ты ведь не дурак, Вить. Взял всё и увидел.
— Что увидел?
— Увидел, какой я у тебя нытик. Глупый весь и наивный. В судьбу, в любовь верю. В глупости всякие. Такой я весь дурак и слезомойка. Да. Уехать-то всегда успеется, можно сколько угодно надо мной смеяться, а вот тебя если потеряю, если упущу — это да, это на всю жизнь уже. Такое не вернёшь больше никогда. Не изменишь.
Тёмка из моих объятий вдруг вырвался и к окошку опять подошёл, посмотрел на уснувшую трассу перед домом, на шумные белоснежные барханы, на их неспешную прогулку по окоченевшему асфальту. Рукавом своей рубашки окошко протёр, нарисовал неровный малюсенький кружочек в мутном холодном месиве и выглянул в него, как в иллюминатор.