— Тём, — шёпот вырвался у меня из груди, и в глазах всё помутнело и поплыло. — Она на нас сейчас смотрит, наверно. И спасибо тебе говорит.
— За что?
— За то, что пропасть мне не дал.
— А ты пропасть собирался?
— Какая разница, заяц? Я же с тобой. Значит, не пропал.
Талые солёные снежинки побежали по его щекам, засверкали в свете уличных гирлянд и редким дождём на скрипучие половицы обрушились. Красной моськой своей лопоухой он смотрел на меня и улыбался, губу свою прикусывал. Чуть заметно так мне кивнул и ничего не ответил.
Заяц мой. И ведь не бросил меня и не оставил.
Вишенку мне протянул.
И только одного ему хотелось сказать. То самое сказать хотелось, что всегда на душе лежало окоченевшим бетоном и наружу просилось. О чём я песню свою дурацкую про зайца написал, о чём по ночам думал в своей одинокой холодной квартире, о чём с таким теплом на сердце размышлял душными ночами в казарме весь армейский год. То самое ему хотел сказать, что во мне жило с тех пор, как тогда с ним на студии повстречались, когда шаурму с ним есть пошли, у завода и на блошином рынке погуляли, когда после учёбы к нему приходил и мультики с ним на старом телевизоре смотрел, когда всё ещё таким светлым, добрым и беззаботным казалось. Каких-то три года назад. Недавно совсем, а уже так давно.
Обо всём захотелось ему сказать. Чтоб знал. Чтобы спал крепко и глупости свои больше не спрашивал.
— Тём?
— М?
— Сгоняй вниз, по кусочку шубы нам принеси, ладно?
И он весь вдруг расплылся в яркой улыбке, громко шмыгнул, глазки свои краешком рукава вытер и спросил меня:
— Точно хочешь?
— Конечно. Ты же готовил, старался. Дай хоть попробовать. Принесёшь, что ли?
— Прям сюда? Здесь будем есть?
— Да. Сходишь?
— Схожу.
— Давай.
Я сидел в ночной тиши своей комнаты в холодных деревянных стенах и смотрел ему вслед. Ушёл мой заяц. Не навсегда ушёл, а за шубой. Сейчас принесёт нам по кусочку в маминых расписных тарелочках, сядем с ним и поедим. И все праздники у нас с ним ещё впереди.
Мороз ощетинился за окном, шумел, грохотал и царапал сухой метелью оконную раму. Снега зимнего и пушистого только всё нет и нет, а так хочется. Снега хочется и хочется санок. Маму живую и здоровую. Папу, чтоб руки на морозе о мамины щёки грел и чтоб на санках меня катал. Чтобы просто был. И узоров на окне хочется, и ёлку пушистую. А сейчас на улице и снега мокрого нет, и ёлка дома искусственная стоит. Грусть только настоящая.
Ёлку и детства хочется. А то так резко сорвалось в бездонную пропасть, даже попрощаться с ним толком и не успел. Пылью застыло на бордовых кадетских погонах. Унеслось куда-то вместе с поездом до Саратова и больше не возвращалось.
С Тёмкой хотя бы прощаться не придётся. Этим только душа и греется. Не уедет от меня никуда мой кудрявый мальчишка, не уйдёт, не убежит, не ускачет. Лапкой мне своей не помашет, не оставит меня одного тосковать в верхнекамских льдах. Прижмётся ко мне холодной зимней ночью, попросит согреться и даже не догадается, что сам меня греть будет своей лопоухой любовью.
Никуда от меня не уедет. И я от него больше никуда не уеду. Ни дня и ни ночи без него больше в жизни моей не пройдёт. Не стану больше рвать себе душу на части без его родной солнечной улыбки. И не придётся смотреть в его сверкающие добрые глазки и скрепя сердце говорить ему…
Пока, заяц.
Конец