Меж дрожащих вспотевших пальцев застыла фотография родной лопоухой моськи. Лицо его гладкое, кудряшки светлые и родные, улыбка яркая-яркая, как июньское солнце, и клетчатая рубашка с белой футболкой под ней.
Тёмка. Заяц мой.
А рядом с ним моя морда корчилась, в какой-то смешливой гримасе кривилась и один глаз зажимала, будто подмигивала кому-то. В вязаном белом свитере, в светло-сером даже. И морда такая счастливая и довольная, а сзади наш стол новогодний в квартире у его мамы. Кучки салатов в сверкающих хрустальных посудинах, тусклая россыпь гирлянд и занавески с цветочками. Смотришь на эту фотографию, вроде и не понятно же ничего, два друга как будто сфотографировались, два брата как будто.
Нет, всё-то она поняла. Лучше бы промолчала и в сладком незнании мне дала утопиться, чтоб спалось крепче. Теперь-то вообще не усну. Идиотина, такие вещи в кошельке вот так показушно таскаю и совсем никого не боюсь.
Я вышел из тамбура и медленно побрёл вдоль спящего коридора. Зелёная табличка с температурой воздуха за окном сияла мне путеводной звездой в плацкартном полумраке. Я остановился возле своего места, взглядом со Светой словился и на верхнюю полку ловко запрыгнул. Уставился испуганными зенками в холодный железный потолок и громко задышал, скрестив руки на камуфляжной груди.
— Свет? — прошептал я и высунулся в проход.
— Да? — так же шёпотом ответила она, толстые очки сняла и книжку отложила в сторонку.
— Ты это. Никому только, ладно?
Она тихонечко усмехнулась:
— Не рассказывать имеешь в виду? С ума, что ли сошёл?
Хлопнула рукой по моему матрасу на верхней полке и, улыбаясь, сказала:
— Дрыхни давай. Боец.
Я схватился за пыльную железную раму, изо всех сил напрягся и закрыл форточку. Не жарко уже, холодно даже немножко, ещё продует. Не на речку поеду с Тёмкой купаться, а к его маме уколы от воспаления лёгких ставить.
Я раскатал рукава заношенного кителя, лицом к стене повернулся и укрылся тонким покрывалом с серийным номером на уголке. Спать совсем не хотелось, сердце бешено колотилось под потной тельняшкой, шарахалось об грудную клетку так шустро и резво, словно в такт стуку колёс.
Полной грудью дышать не получалось. Я повернулся на спину, поясницу приподнял и расстегнул тугой кожаный ремень с позолоченной пряжкой. Снял его и на сетчатую полку над головой положил рядом с вафельным полотенцем. Полегче немножко стало. Сердце только всё так же лупило в груди.
Спать надо и о плохом не думать. Ещё две ночи и окажусь дома. И всё, что случилось в этом поезде, сделается воспоминанием, запах сканвордов, лапши и гниющей мусорки у туалета станут историей. Вспоминать ещё всё это буду с улыбкой.
И кошельки больше не буду терять.
***
После того, как тётя Катя с Анькой ушли, холодно дома так стало. То ли к вечеру мороз ноябрьский разошёлся, а, может, перед мамой ещё было стыдно за выходки за столом.
Я валялся на диване в своей старой комнате на первом этаже. Прокуренную растянутую тельняшку нацепил, в которой отец ещё, наверно, ходил в молодости. В потолок смотрел и всё думал, как вместо того, чтобы дать ей за столом похвастаться сыном-кадетом, цирк какой-то устроил.
— Вот, это сын мой. Мой Витя.
Нет. Не дал ей в тот день это произнести с гордостью в голосе. Гордости никакой и не было, один лишь стыд в материнских глазах. Даже из комнаты выходить не хотелось. Заперся изнутри в холодных стенах с синими, изодранными у плинтуса обоями и жался поближе к толстенной ровной трубе батареи под окошком.
Зимой здесь хорошо спать, не жарко и не холодно, в самый раз. И куриным дерьмом, как летом, не воняет. Спят куры, закрыты в курятнике, по двору за окошком целыми днями не шастают. А курятник прям за стеной ещё, поэтому летом и воняет, жарища такая стеной стоит. За всю жизнь привык уже, чего жаловаться.