Скажет тоже. Ещё семь лет. И так семь лет проучился. С пятого класса не в догонялки, а в войнушки всякие играл с ребятами в школе. Другого как будто и не видел, как будто упустил что-то.
— Ещё раз, Витя, ещё раз я услышу от тебя криво про школу, — мама сказала, пальцем опять затрясла передо мной и очки надела. — Смотри у меня. Отучись, закончи сначала. Потом болтать будешь. Понял меня?
Ничего ей не ответил, как дурачок, сидел перед ней и дёргал себя за дырочку на краешке тельняшного рукава.
— Я что сказала? — переспросила она ещё строже.
— Понял, — я ответил ей и громко шмыгнул.
Я встал из-за стола и тихонько зашагал к двери, еле слышно ногами в шерстяных носках зашаркал по холодному полу. В проёме замер, руку на косяк положил и вдруг за крестик на шее схватился. Крестик на широкой плетёной цепочке. Почернела вся, давно уже не сверкала.
И мамин голос вдруг послышался за спиной:
— Я в девять кино по «России» буду глядеть. Хочешь, приходи.
Сухо так сказала и холодно даже немножко, без энтузиазма совсем. Будто бы всё равно, приду я к ней вечером или нет.
— Про что кино? — я тихо спросил её.
Она махнула рукой и бросила недовольно:
— Ай. Прошмандень какая-то в Москву приезжает, чего-то там жопой будет вертеть. С мужиком каким-то.
Краешек губы у меня сам пополз в сторонку в лёгкой едва заметной улыбке.
— Не хочешь, не смотри, батюшки, — сказала мама. — Больно заставлять тебя ещё буду.
— Нет. Хочу. Я приду.
Только хотел за порог зала шагнуть, как опять вдруг замер и тихо спросил:
— Мам?
— Чего?
— В девять, да?
— В девять. Да.
Отец вечером баню растопил, хорошо так растопил, уже в предбаннике лёгкие ошпарились горячим воздухом. В деревянном полумраке с себя всю одежду скинул, старый железный ковш достал с верхней полки, в другую руку воротничок от кителя взял и нырнул в душную парилку. Весь вмиг потом покрылся. На скамейке расселся и хозяйственным мылом воротничок хорошенько растёр. По краешкам весь какой-то чёрный был, будто огнём его опалило.
Потом в комнате у себя сидел и воротничок пришивал к кителю, нитки зубищами разгрыз, форму повесил на дверную ручку и довольно закивал. Чисто и аккуратно, выглажено всё, и офицер-воспитатель орать не будет.
Девять почти. Я достал из рюкзака пачку печенья и на кухню убежал. С двумя чашками чая потом пришёл к маме в зал. Мама сидела на кресле, укрыв ноги шалью, в полумраке телевизора сидела и стёклами в очках переливалась.
— Не уснём ведь, а, — сказала мама и взяла у меня кружку горячего чая.
— Я зелёный налил, — сказал я, сел на другом кресле рядышком с ней и подул на свою чашку. — Пей знай.
А за стеной отец уже храпел вовсю. Рано ложился, в пять утра на работу вставил, упахивался, как собака.
— А, это зелёный, — сказала мама и прищурилась, на кружку в своих руках посмотрела. — Я даже и не заметила.
Я зашуршал упаковкой печенья, достал себе одну штучку и остальную пачку ей протянул.
— На. Я сегодня купил.
— А они…
— Без сахара, — я перебил её. — Ешь, господи. Тебе можно такие.
Одну штучку себе достала и тихо захрустела над блюдечком, всё на пол косилась, боялась, что намусорит. Глупости такие, уберу, если надо будет.
— Смотри, Витька, — сказала она и посмеялась. — Точно, что ли, без сахара? А то мать отравишь. А то вон, — и кивнула в сторону телевизора. — у Малахова показывают, как-то мать убьёт ради квартиры, то из-за компьютера родителей зарежет. Чего делается то, б-а-а-а.
Я на неё глянул и заулыбался, хрустнул печеньем и ответил:
— Я в компьютер сто лет уже не играю, ты чего?