Другим человеком уже вернусь. Сопливого пацана навсегда оставлю в Саратове. Глаза его наивные и зелёные больше в зеркале не увижу, умрёт глупый мальчишка, как и нерешительная дрожь в голосе. Детством и юностью испарится под жарким июньским солнцем, и только воспоминания навеки замрут на погонах с двумя золотистыми стрелочками.
— Билет ваш, молодой человек, — заклянчила проводница и руку протянула в белой перчатке.
— Я до Верхнекамска, — я сказал ей, отдал билет с паспортом и заулыбался, долго ещё, наверно, улыбаться буду, всякий раз родной город вслух называя.
— Я поняла, — она ответила мне и документы вернула. — Проходите. Сорок восьмое у вас.
Коридоры в вагоне грязные и узкие, воздух тухлый и душный, как в нашей казарме с самого мая. Будто не воздух грудью вдыхаешь, а сухой пар вперемешку с пылью, глотка тут же пересыхает, и кончик языка горечью разжигается. Полы под ногами заскрипели, сумка у меня на плече все боковушки задела, а глаза забегали в разные стороны, нужное место стали искать. Сорок восьмое, прям посерёдке.
— Извините, у вас сорок седьмое? — я спросил темноволосую женщину у окошка и застыл в проходе.
— Да, ваше наверху получается, — она ответила мне, книжку в мягкой обложке отложила в сторонку и похлопала по верхней полке, взорвала воздух пылью от верблюжьего одеяла.
Я отодвинул рулетик колючего одеяла в сторонку, подпрыгнул между верхними полками, как на брусьях, лёг на свою боковушку и вытянулся во весь рост. Ноги пришлось согнуть. Коленки в самую «крышку гроба» звонко ударились. Обувь снимать не буду, завоняю на весь вагон дешёвой потной резиной, подожду, пока тронемся, чтобы хоть ветер в окошко приятно подул.
— Молодой человек, — женщина внизу тихо спросила меня и по верхней полке рукой похлопала. — А вы домой уже едете или наоборот ещё только туда?
Я заулыбался, голову в проход высунул и довольно ответил ей:
— Домой еду. Хватит уже.
— А, поняла, поняла, — сказала она, улыбнулась и поправила очки в толстой чёрной оправе. — У меня брат в этом году служить ушёл, может, знаете, Евгений Батурин.
— Не-а. Не знаю такого.
Она как будто расстроилась, грустно кивнула и принялась еду из сумки на стол выкладывать.
Солнце ярко светило, жгло в самый нос и в почти лысую голову. Я натянул потную фуражку на всё лицо, руки сложил на груди и постарался забыться в убийственной духоте.
Служба со свистом пролетела, будто не в армию сходил, а ещё год в кадетской школе отбегал. В школе даже поинтереснее было, повеселее. И автоматами бряцали, и по полю носились. Только вокруг друзья были, рядом со мной слонялись по лесу на полевых сборах.
Недавно совсем, а всё равно так давно.
Уснуть совсем не получалось, нос мучил сухой жгучий воздух, и воспоминания будто вспыхивали невесомо на краешках памяти. Яркими картинками, звуками и запахами мерцали в потной лысой башке, сладостным ядом горели перед глазами.
***
В одиннадцатом классе поехали всем взводом на полевые сборы, в Кимжи, на военный полигон. На весь день нас закинули в холодный ноябрьский лес, зашвырнули зелёной камуфляжной массой в лабиринты лысых чёрных деревьев скакать по слякотному рыхлому пуху. Сборы ещё так по-идиотски назывались, не по-человечески, «сборами», а эстафетой «А ну-ка, парни!», как в детском саду. Взрослые короткостриженые лбы по лесу носятся с автоматами, грязью швыряются в разные стороны, за флаг друг друга поубивать готовы.
Флаг, который я в самый последний момент нарисовал.
— Катаев, ты же домой на выходные поедешь, — сказал офицер-воспитатель и протянул мне кусок ровной белой ткани и дешёвые канцелярские краски, шесть штук в пластиковой прозрачной коробке. — Вот, дома когда будешь, флаг вашей команде нарисуй, понял?