— Значит, из-за квартиры меня потравишь.
И оба с ней засмеялись. Перед телевизором пар от горячего чай проплывал невесомо, вверх поднимался и исчезал где-то под потолком в ночном домашнем уюте.
— У тебя на обед-то ещё есть на этой неделе? — спросила мама и чашку чая на стол поставила.
— Есть. Хватит мне.
— Смотри. Опять будешь голодный ходить, скажут мне потом.
— Не буду. Ем я, не переживай, — и печенье будто нарочно смачно откусил.
— Бал-то у вас когда будет? Объявили уже?
Я пожал плечами и хлюпнул чаем:
— Да хрен знает. Двадцатого декабря, наверно, как в том году. Посмотрим. Я уж тебе заранее скажу, чего ты переживаешь?
Она помолчала немножко, звук на телевизоре чуть-чуть прибавила, шаль поправила на коленках и пробубнила:
— Не знаю, не знаю.
— Мам, — я одёрнул её.
— Чего «мам»? Ты себя так ведёшь. Я ещё после этого должна на твои балы ходить? Ноги уже не ходят совсем.
За окном соседская псина развылась, разоралась на весь посёлок, погавкала немножко и заткнулась. Машина пронеслась по нечищеным снежным дорогам, громко затрещала, сверкнула красными огнями нам в окошко и исчезла в лабиринтах невысоких домов. Темень такая на улице, кроме деревянного фонарного столба рядом с калиткой не видать ни черта.
— Я днём на работу звонила, — сказала мама. — Не дадут нам путёвку. Сказали, ты уже не ребёнок, ты жеребёнок. Я говорю, «восемнадцати-то ещё нет ему». Плевать они хотели. Скоты эти. Думала хоть, как в тот раз, с тобой на море съездим.
— Съездим, — ответил я и ладонь положил на её сухую морщинистую руку. — Потом как-нибудь съездим. Сами купим.
— Я там половину шарлотки в холодильнике оставила. Возьми завтра этим своим обезьянам. Угостишь.
Я заулыбался:
— Возьму. Спасибо.
— У Олега-то как дела? Похудел хоть маненько?
— Нормально всё у него. Не похудел. Жиреет только.
— Не давай ему ничего тогда, — мама сказала и засмеялась. — Худеет пускай.
Мы сидели, болтали и телевизор будто даже и не смотрели с ней. А там уже минут двадцать, как сериал этот шёл по «России». Баба какая-то перед мужиком стояла посреди зелёного поля, узелок на платке своём закручивала и разговаривала писклявым голосом, а бородатый мужик с бандитской мордой на неё смотрел влюблёнными глазами.
— Даша, — громко сказал мужик в сериале, будто пытаясь перекричать музыку за кадром. — Я когда вас увидел, подумал, что у меня земля ушла из-под ног.
— Да что вы говорите, Алексей? — ответила девушка и засмущалась.
А мама моя её передразнивала смешным ворчливым голосом:
— Да что вы говорите, Алексей? — в сторону экрана рукой махнула и выругалась: — У, дура колхозная. Да?
Я на неё покосился и плечами пожал:
— Я пока не знаю. Только началось ещё.
— А чего, не видно, что ли? Ещё какую-то крокодилиху на роль выбрали, ба. Чего у неё с губищами-то, ну? Как у этой… господи… забыла. Про очкастую дылду-то эту. Кино было. Ну?
— «Не родись красивой»? — предположил я.
— Да, да. Красивой. Вон. Такая же страхуилина.
Мама взяла кружку с чаем, подула аккуратно, сделала один глоток и спросила:
— Неужели хотя бы вот такую себе найти не можешь, а? Витька?
— Мам, — вырвалось у меня.
— Мам. Мам. Тебе ж не надо этого.
— Ну, мам.
— Тебе ж другого надо. — и посмотрела на меня, нахмурив брови, немножко даже лицом скривилась. — Мужик хоть у неё хороший, что ли?