Только она в ту ночь мои сны освещала.
***
Вид за окном замедлился. Совсем тихо перрон поплыл и вдруг полностью замер. Поезд шумно фыркнул и густым паром окатил прохожих с чемоданами на колёсиках.
— Уважаемые пассажиры, — захрипели на весь вокзал громкоговорители. — Скорый поезд «Саратов — Верхнекамск» прибыл на первый путь. Нумерация вагонов с головы состава.
На улице так ярко, как будто и не ночь, как будто день. Как будто рядышком где-то футбольное поле с ослепительными софитами. Белым солнцем будто зависли над вокзалом и разбивали тугой мрак летний ночи.
Нога сама как-то нервно задёргалась и застучала носом поцарапанных берцев по железному полу возле двери с иллюминатором. Стою, зажав кончик нижней губы меж зубами, а сам взглядом бегаю по перрону, лицо знакомое высматриваю. Никого не знаю, одни рожи чужие да безликие, спешат, мельтешат, куда-то несутся и хрустят колёсами чемоданов по сухому асфальту.
— Молодой человек, стоянка долгая, куда торопимся? — проводница сказала мне.
Я отошёл в сторонку, она подбежала к иллюминатору, ручкой громко затрещала и дверь распахнула с холодным металлическим скрипом. На улице уже не так жарко, совсем не как в Саратове. Летняя прохлада нежно прямо в нос меня чмокнула, когда дверь открылась. Я поправил на плече потрёпанную спортивную сумку и на перрон спрыгнул.
Туго завязанными берцами будто землю родную поцеловал.
Мир вокруг весь куда-то тихонько поплыл, долго ещё буду от двухсуточной болтанки отходить и привыкать к спокойной твёрдой поверхности. Я поправил фуражку на голове и огляделся. Стоял, зажатый между двумя зелёными тушами старых поездов на обгрызенном перроне, и терялся в бесконечном потоке галдящих людей.
Я глянул в сторону надземного перехода и на миг ослепился ярким огнём высокого вокзального софита. Он холодным солнцем светил и не давал станции совсем во тьме утонуть. А сзади в тёмно-синем спящем небе ленивыми белыми клубами проплывали облака пара из двух здоровенных труб химсорбентного завода. Медленно и спокойно плыли, никуда не торопились, растворялись в ночной тиши и всё так же наш город травили невесомым ядом.
Как раньше. Как будто и года этого не прошло.
По спине вдруг мурашки непонятные пробежали, тяжесть чьего-то взгляда всем телом почувствовалась. Я обернулся и вмиг потерялся в пёстрой толпе пассажиров.
Тёмка.
Там вон стоял, у деревянной скамейки с отломленной спинкой, рядом с бетонной мусоркой, наспех выкрашенной белой краской. Прямо под тусклым жёлтым фонарём, в его бархатном приятном сиянии утопал. В джинсовой куртейке стоял, с красно-жёлтым букетом цветов. Большущий букет, пышный, от самого брюха и до головы весь вид на самого Тёмку мне закрывал.
Заяц мой.
Стоит далеко, на меня смотрит, а я отсюда уже вижу, как у него глаза погибающими снежинками сверкают и переливаются родным теплом. Тёмка взглядом со мной словился и ещё сильнее заулыбался, ярче вокзальных софитов будто бы засиял. С места боялся двинуться, меня, наверное, ждал, пока первый к нему подойду.
Ноги как будто не к нему зашагали, а изо всех сил вырывали меня из мучительного ожидания. Выдёргивали из пучины мыслей и переживаний о том самом миге, который настал. Который вот, прямо сейчас происходит. Сладкий миг и долгожданный. Летней прохладой пахнет, огнями ночного вокзала пылает и шелестит на ветру его пушистыми кудряшками.
— Привет, — Тёмка сказал негромко.
И слово его затерялось в громком шмыганье носа и в стуке колёс уходящего поезда. Одно слово всего лишь сказал, а целый пожар мурашек разжёг на моей спине под кителем потным.
— Привет, — я ответил ему и заулыбался тупорылой идиотиной во все зубы.
Так глупо заулыбался и бессмысленно, аж стыдно стало. Плечо само будто дёрнулось и сумку тяжёлую скинуло на разбитый асфальт. Всего Тёмку в объятиях утопил, камуфляжными тёмно-зелёными руками его крепко прижал, жгучим родным теплом в самое сердце ошпарился и почувствовал горячее дыхание его смятого носика где-то у самой груди.