Глава 3. "В шёпоте летней зари"
III
В шёпоте летней зари
Кухня была маленькая и скромная, аккуратная и старая. Бабушкина. Едой пахло в воздухе, аромат горячих котлет сладостно разливался по всей квартире. Домом и родиной сразу запахло.
Домом и родиной. Бывает разве такое?
— Садись давай, — сказал Тёмка и достал из-под стола табуретку. — Фуражку только сними.
Головной убор с головы моей ловко стянул и в сторонку убрал.
— Даже переодеться не дашь? — спросил я и глазами окинул нарядный стол с разноцветными тарелочками.
— Не дам. Поешь сначала.
Такой стол пышный накрыл, как будто на дворе Новый год. Котлеты так сочно маслом переливались в уютном свете люстры с пластиковым абажуром, изумрудным укропом ярко и аппетитно сверкали. Тонкие ниточки пара прям над столом медленно проплывали и задорно тискали нос.
— Тебе вилку или ложку? — он спросил меня и подошёл к ящику с приборами.
— Вилку давай.
Рядом с котлетами миска с варёной картошкой стояла. Жёлтая картошка, яркая, и разрез пушистый, пористый, смачный такой. Тёмка мне дал серебряную потемневшую вилку и бросил маленький кусочек масла в картошку.
— У-у, а котлетка-то подгорела, — сказал я и тихонько посмеялся.
— Чего? Где? Ну-ка дай, — он вдруг засуетился и схватил тарелку с котлетами. — Не подгорела же. Зачем так говоришь?
— Да шучу я. Сам готовил, точно? Или маму запряг?
— Сам.
Я взял кусочек чёрного хлеба и откусил пышный мякиш, вкусный такой, с кислинкой немножко. Свежий, с нашего верхнекамского хлебозавода. А Тёмка рядом сидел, щёку рукой подпирал и на меня смотрел с умилением, то улыбался, то хмурился немножко. Старался серьёзным выглядеть и меня не смущать, иногда взгляд в сторону уводил и ковырял кусочек треснувшей краски на старом холодильнике, рядом с магнитом из Ярославля.
Сижу, ем, чавкаю домашней жратвой и понимаю, что путь-то уже закончился. Никуда дальше я не поеду, здесь останусь надолго, спать лягу спокойно и усну в родном пушистом тепле. Первый раз в жизни в эту квартиру пришёл, впервые в этом дворе оказался, а как будто всю жизнь здесь прожил, будто в соседнем подъезде где-то родился.
За окном тишина спокойная и ночная, небо светло-синее, и заря уже просыпалась над хрущёвскими пыльными грядками. Совсем чуть-чуть просыпалась, малюсенький краешек неба задевала над черепичными крышами пятиэтажек вдали, сквозь берёзовую листву розовый кусочек зари на меня выглядывал и будто заманивал летней прохладой. А в монолитных кирпичных стенах дома напротив окна молчали, тьмой и пустынностью перешёптывались, спали ещё. Балконы все старые, ржавые и дырявые где-то, у кого с велосипедом, у кого с пыльным ковром. До самого утра не проснутся, и ранняя заря никакая их не разбудит.
— Ешь, ладно? — Тёмка тихо сказал и грязную сковородку сложил в раковину к немытой посуде и кастрюлям, в которых готовил.
— Ем же, — пробубнил я с набитым ртом и большой кусок хлеба оттяпал. — Чего ты?
— Вот и ешь сиди.
В голове мысль проскользнула, что давно мне никто так не готовил. Только мама за мною так бегала с домашней едой, и то, когда ещё здоровая была. Пока по дому ходила, в ясном уме и светлой памяти пребывала, пока жила и всех нас любила.
Пока меня узнавала.
Я хлопнул в ладоши и задорно спросил:
— А что так, такой стол и без водочки, а?
— Водки хочешь? — спросил Тёмка и схватился за ручку на двери холодильника.
— Шучу я. Ба, ты чего там, водку прячешь, серьёзно?
Он от холодильника отцепился, на табуретку сел передо мной и заулыбался:
— Нет, тоже уж шучу. Ешь сиди. Не жарко тебе?