Я глотнул сока из надколотой кружки с цветочками и коротко промычал. Нет, мол, не жарко мне. Сидел и дальше еду его вкусную хомячил. И ведь приготовил, и ведь время потратил. А ещё год назад бутерброд нормально порезать не мог, всё на руки свои дрожащие жаловался и раздражённо цокал. Мне приносил бутерброды с неровными кусочками хлеба и колбасы, с разорванными шматками по всей тарелке и раздосадованно вздыхал. А сам всё на ладошки свои косился. А я-то всё ел, ровно там было порезано или не ровно, подумаешь, беда-то какая.
А этот хлеб на тарелке аккуратный такой, гладкий. И картошечка тоже, и копчёная колбаса, и сам Тёмка уже будто так сильно и не трясётся. Или я, может, за год немножко про его недуг подзабыл?
Я вдруг голову поднял и на секунду ослеп от яркой вспышки. Тёмка стоял посреди кухни с фотоаппаратом и улыбался во все заячьи зубы. Фотография уже печаталась, детали тихонько трещали под пластиковым корпусом. В воздухе чуть-чуть как будто какими-то реагентами вдруг запахло.
— Ну зачем вот, а? — разнылся я и побыстрее прожевал сухую картошку. — Сижу весь потный, вонючий, с набитым ртом, ну?
Он потряс фотокарточкой, подул на неё тихонько и мне её отдал:
— Зато потом будешь помнить. У меня такая же с супом есть, где я мордой кривлю. Я тебе как-то у меня в альбоме показывал, когда ты в самый первый раз ко мне, туда, на Молодёжную пришёл. Помнишь ведь?
И ведь не забудешь такое. Первая ночь вместе. Когда гуляли с самого вечера, по заводу мотались, замёрзли, как бобики, шаурму ели, по подъездам шарахались, а потом домой к его бабушке с дедушкой завалились. На диване у него разлеглись и мультики смотрели по старому видику. Когда красками Дона Блута вся комната засверкала, когда Тёмку к себе прижимал крепко-крепко, когда он дрожащей спиной своей к моему кадетскому кителю плотно весь прислонялся и осторожно дышал, как будто я его укушу.
И не укусил ведь.
Лизнул его тогда в самое ухо, раскраснелся весь, как дурак, и засмущался, как девка селушная. Альбомы его разглядывал, фотографии его детские, истории всякие слушал. В сегу играли с ним, шептались тихонько-тихонько. Губами шептались и сердцами шёпотом трепетались в тёплых стенах старой хрущёвки. И прям на диване с ним и утухли до самого утра, когда нас его дедушка чуть не застукал.
И ещё ведь спрашивает, помню ли я?
Разве такое забудется? Как маму, как друзей своих, как китель кадетский, погоны бордовые и год службы в армии, всю жизнь помнить буду. Состарюсь, дай бог, и в воспоминания эти буду окунаться, тихонечко так, чтоб совсем от приятности голову не снесло. Ведь знаю, что грустно станет, знаю, что не повторится больше такого.
— Помню уж, — тихо ответил я и громко шмыгнул.
***
Тёмка гремел посудой на кухне, пока я в комнате раскладывал вещи из сумки и переодевался.
Квартира маленькая, но уютная. Однокомнатная, самая обычная, хрущёвская, какая у бабушки Любы была, когда с мамой в детстве к ней приходили и гостинцев ей приносили. Угол стены у самого окошка обнимал пушистый старый ковёр, большой, плотный и пыльный. Красно-жёлтый, с чёрными и синими завитушками, с цветочками всякими, кругляшками и ромбиками. А на подоконнике цветы стояли в разноцветных пластиковых горшочках: подсохшее алоэ, герань и какое-то унылое зелёное деревце. Точно от хозяйки остались, Тёмка бы не стал такие высаживать, он растения даже и не любил.
Прямо вдоль стены кровать старая стояла, точно советская, точно ещё времена молодости моей мамы застала. Спинка тонкая, деревянная, лакированная и блестящая, как у бабкиного шифоньера на даче. Кровать аккуратная такая, расстеленная, с белым постельным бельём, ровным и гладким. А у изголовья две подушки лежали. Лежали и нас ждали, пока мы с Тёмкой на них уснём. Специально нам расстелил, чтоб я, если вдруг сильно с дороги устал, мог сразу плюхнуться и захрапеть.
Не буду спать, нехорошо первую ночь с Тёмкой на гражданке во сне проводить.
Я поставил спортивную сумку на старый скрипучий стул и сел на краешек кровати, задницей в пышный матрас провалился и чуть-чуть в нём даже утонул, как в пуховой перине. Стал вещи выкладывать, бритву, дезодоранты, мыло, сухой паёк для Ромки, носки, которые почище и посвежее, которые до дембеля чудом дожили.