В воздухе так прохладно и сладко, спокойно и тихо. Запахи поздней сирени и черёмухи приятно перемешались и в самый нос назойливо пробирались, чтоб не забывал, чтоб помнил, что лето ещё на дворе. Только-только вот началось, не уйдёт никуда ещё долго, до самого сентября. Когда в рыжих листьях и в лысых деревьях растает. А пока рано, пока ещё тепло и приятно, пока асфальт ещё аппетитно пылью хрустит под подошвой старых кроссовок и пух с тополей назойливо к штанинам цепляется.
Тёмка осторожно оглянулся и вдруг как крикнет:
— Моторострой! У меня к тебе только один вопрос!
И как вдруг на весь район запоёт строчку из одной старой песни:
— Do you believe in life after love?
А потом на меня посмотрел и тихонечко, в кулачок, засмеялся.
— Чего развопился-то? — я спросил его и достал сигарету из жёлтой пачки.
— Да ничего, настроение просто хорошее. Ты приехал, опять вот вместе гуляем. Лето на дворе. А чего, всё равно никого нет, спят, никто и не услышит.
Я затянулся, довольно прищурился и произнёс:
— Да, точно. Всё лето ведь ещё впереди. И после армии, знаешь, такое вот прям ощущение на душе, как будто…
Тёмка вдруг меня перебил:
— Как будто весь мир в бараний рог скрутишь, да?
— Да. А ты откуда знаешь? Ты же в армии не был.
— Я из Америки когда вернулся, то же самое чувствовал. Так же, прямо как ты, на поезде из Москвы приехал. Дед меня с цветами встречал. Для меня та поездка в Америку была, как для тебя армия, понимаешь?
Я глянул на него с умилением и тихо засмеялся.
— Да ну не смейся, Вить. Я понимаю, что сравнивать странно. У тебя там всё-таки трудности и лишения были. Я больше имею в виду, что в психологическом плане это всё было похоже. Тоже вдали от дома, тоже целый год, один по сути, без родных, без друзей. Скучаешь, грустишь. Да, я там с автоматом не бегал, в пять утра не вставал.
— В четыре, — я поправил его и выдохнул дым. — В четыре утра, Тём.
— Ну, в четыре утра не вставал. И человеком себя ощущал. Но когда вернулся, Вить, — он вдруг замер и затерялся умиротворённым взглядом в далёких панельных грядках за рощицей пышных зелёных берёз. — Когда вернулся, тоже думал, что всё по-другому будет. Надеялся на что-то.
— И что в итоге?
— Да пойдёт, — Тёмка пожал плечами. — Многое, конечно, не получилось, не осуществилось. Зато тебя встретил.
Мы добрели до пустыря у родной Тёмкиной школы. Большущая пустыня дикой травы с проплешинами сухой земли, камней и гниющих кустов. Где-то посерединке футбольная коробка раскинулась, вся ржавая, кособокая, с дырявым забором, выбитыми дощечками и убитым в хлам искусственным покрытием. Не зелёное уже, и даже не коричневое, чернющее, как ночь, разметки давно не видать, а где-то куски голой мокрой земли наружу выглядывали.
Ворота — холодные, облупленные и ржавые — стояли только в одном углу, будто бы даже тихо покачивались на ветру и скрипели. А с верхней перекладины оборванный кусочек сетки висел. Висел и так же от ветерка тихо покачивался, как игрушка над кроваткой у малыша. Один-единственный софит на высоченной ржавой ножке уже давно не горел, просто так стоял, для красоты. Бессмысленным маяком светил непонятно кому своей пустотой и скромно терялся в бархатном сиянии полной луны.
Я немножко сощурился и прочитал вслух отрывок надписи на стене футбольной коробки:
— «Етка здоровья». Что за «етка» такая?
— Пятилетка здоровья, — объяснил Тёмка и посмеялся. — Нам этот стадион в две тыщи седьмом году вроде поставили. Свезли туда кучу репортёров, что ты. Надо же выслужиться, показать, как тут у нас денег распилили на нужды детям. С уроков всем классом нас дёрнули, выставили нас, как массовку, вдоль вон той вон стены и по команде сказали кричать и размахивать руками. Два или три дубля, по-моему, отписали.