— И чё, а где все? — громко спросил я и ушами словил эхо собственного голоса. — Нормальный приём, конечно. Как будто каждый день из армии возвращаюсь.
Я поставил пакет на стол и начал вытаскивать оттуда гостинцы. Водку хорошую, которую отцу с Танькой взял к столу, Ромке сухой паёк, который ему ещё с начала службы пообещал, фрукты всякие доставал и готовые салаты из магазина. Выкладываю всё это добро на стол, а сам краем глаза вижу, как Тёмка по кухне расхаживает, так всё осматривает внимательно, как будто здесь первый раз, как будто за год никогда здесь и не был.
Был, и не один раз, постоянно Танька его просила с Ромкой понянчиться, погулять с ним где-нибудь, в квартире у меня посидеть и в сегу с ним поиграть. В ту самую сегу, которую Тёмка мне на Новый год подарил вместе с кольцом. Двойной подарок мне тогда устроил, на Новый год и на день рождения, который двадцать восьмого декабря был. Никто никогда мне так не дарил, всегда как-то совмещали, чтоб меньше тратиться надо было. Родители даже так делали.
Тёмка подошёл к окошку, липкую ленту с дохлыми мухами схватил двумя пальцами и сказал:
— Я в тот раз как-то к вам пришёл, впечатался в такую вот штуковину и чуть клок волос себе не выдрал. — он лицом покривился и ленту из рук выпустил. — Откуда у вас столько мух? У нас вот в Моторострое их даже и нет. Почему так?
Я пожал плечами и произнёс:
— Да откуда я знаю? У мух спроси, чего докопался?
Он тихонечко посмеялся и ответил:
— Ты же деревенский. Тебе лучше знать.
— Тём.
— Шучу. Нет, я же не говорю «деревенщина», я говорю «деревенский». Это ведь разные вещи.
— Ну, заяц, ну, — разнылся я, пустой пакет смял и сел на стул возле стола, схватил мятую жёлтую грушу из вазы с фруктами и откусил. — Хорош давай. Гасишь меня тут направо-налево.
Он ко мне подошёл, так невинно и по-глупому заулыбался, руки мне на плечи положил и тихо сказал:
— Я вот помню, когда твои фотоальбомы старые смотрели, у тебя такая фотография была, где вы всей семьёй на вашем крыльце стояли. Там ещё куча родни была, и отец твой, и мама твоя, и Танька. Тётки всякие. И ты там стоял, — Тёмка вдруг засмеялся и в сторону отвернулся.
— Чего, ну?
— Ничего. Ты такой смешной там был. Лет пятнадцать, что ли, может, четырнадцать. Такой уже лось стоишь, высокий, подтянутый. В длинных клетчатых шортах до пупка.
— Тём.
— И носки такие высокие почти до колена.
— Хватит.
— И с ними ещё чёрные шлёпки на ногах.
И он вдруг как захохочет, как заржёт на весь дом, а сам топится в глупой неловкости, взгляд от меня свой бесстыжий прячет и всё пытается рот прикрыть кулаком, чтобы так громко не смеяться. Всё равно громко смеялся. Вроде извиняться пытался и меня не смущать, а всё равно ни на секунду не останавливался.
— Бандит ушастый, — сказал я, по животу его легонечко треснул и сам захихикал.
— Прости, Вить, — Тёмка ответил и раскрасневшуюся морду свою прикрыл рукой. — Нет, правда, это очень мило. Мне это в тебе нравится и всегда нравилось.
— Что нравится? — я спросил его и прямо в глаза ему посмотрел. — Что я деревенский?
Он смущённо пожал плечами и ответил:
— Ну, да. Немножко совсем. Нет, это ведь хорошо, это ведь даже здорово, я ведь тебе уже объяснил. Мне это в тебе очень нравится. Это…
Он вдруг замер, пристально взглядом в меня вцепился, по ногам моим пробежался глазами, по телу и до макушки моей добежал.
— Это часть твоего антуража, — резюмировал Тёмка и опять неловко весь съёжился. —Блин, сам опять чёрт знает что сказал. Обиделся, да?