— Девочка ещё совсем. Сорок два. У меня Таньке тридцать семь. А я поздний ребёнок, да.
Тёмка сел со мной рядышком, и лавочка вдруг так жалобно заскрипела. Узкая и тонёхонькая, ещё сломается под нами. На одного человека ведь рассчитана, чтоб на могилке можно было и прибухнуть в одиночестве, слёзы роняя на невысокий холмик в пушистой траве.
Я вдруг с места вскочил, к могиле подошёл и рукой провёл по большому зелёному венку с чёрной ленточкой. Красивый такой и крупный, цветы пышные и яркие.
— От отца, что ли? — я тихо пробубнил и схватился за ленточку с золотистыми буквами. — А, нет. От тёти Кати.
— Там подписано, да?
Я на Тёмку умилённо посмотрел, глупо заулыбался и ответил ему:
— Нет, Тём, сорока на дереве нашептала. Подписано уж, конечно.
Я опять на скамейку присел, по сторонам опасливо огляделся и Тёмку аккуратно рукой приобнял. Он на меня всей тушкой своей плюхнулся и голову мне на плечо положил. За руку меня крепко схватил и холодом своей ладошки кожу мою ошпарил.
Часовня у самого входа на кладбище вдруг зазвенела колоколами. Не сильно, не громко, даже немножко приятно, даже как-то спокойнее сделалось. Тёмка уши развесил, голову приподнял и вдаль куда-то посмотрел, всё пытался из-за густых деревьев золотой блестящий купол разглядеть.
Не разглядел, опять на меня плюхнулся, ещё сильнее ко мне прижался и тихо заговорил:
— Я, когда был в Сан-Франциско, с Марком в православную церковь заходил. Она ещё так интересно там называется, щас, погоди, вспомню, — он ненадолго замолчал, по голове себя шлёпнул разок и добавил: — Радосте-Скорбященский Монастырь, во, точно. Такой прям большой, красивый. Внутрь заходишь, и батюшки по-русски говорят, всё прям как дома, и пахнет так же, и иконы такие же. Я прям ненадолго как будто бы дома очутился.
Тёмка ещё крепче меня за руку схватил и тихо шмыгнул.
— За отца там свечку поставил, — он сказал шёпотом. — Никогда в жизни за него свечки не ставил, Вить. Не знал его даже почти. А тут резко захотелось. И в слёзы бросился, как дурак. Марк меня всё ходил спрашивал, мол, что случилось, что случилось? Сам, вроде, в церковь свою ходит, а не понимает. В протестантскую, конечно, немножко в другую, но ходит же.
Я погладил Тёмку по руке, ладонью по его гладким кудряшкам быстро скользнул и спросил:
— А ты из-за чего плакал? Из-за того, что отца помянул, или потому что по дому соскучился, когда в церковь вошёл?
— Не знаю, — он прошептал еле слышно. — Я же глупый у тебя, ничего не понимаю совсем.
— Это точно, — я над ним посмеялся и тихо его чмокнул в макушку. — Это точно, заяц.
И тут вдруг у меня на кончике ума какое-то странное озарение сверкнуло.
Я на Тёмку задумчиво глянул, брови нахмурил и спросил его:
— А ты ведь персонажа в своей книге Егором назвал в честь отца, получается?
Он чуть-чуть отодвинулся, голову с плеча моего поднял и на меня непонятно уставился.
— Не знаю, — Тёмка прошептал удивлённо. — Я даже никогда не думал об этом, Вить. Слушай, а получается, что да. Я ведь это имя просто так, от балды выбрал.
Я посмеялся и по голове его потрепал:
— Нет, точно не от балды. Какой ты у меня всё-таки глупый, с ума сойти можно, а. Сам своего персонажа в честь папы назвал и даже не понял.
— Не понял. Получается, что так. Это всё как-то подсознательно вышло, наверно.
И мне вдруг захотелось насчёт второго героя поинтересоваться:
— А Костя тогда кто такой? Почему того персонажа, который как бы я, у тебя Костей зовут?
Тёмка сидел на лавочке и по-детски ногами болтал. Ничего мне не ответил, плечами пожал беспомощно и уставился глупыми глазками в смятую траву.
— Вообще без понятия, — он ответил мне. — Я это имя тоже с потолка взял. Просто сидел и думал, а как мне героя назвать, как мне его назвать. Начал имена перебирать и на Косте остановился.