Нашёл тоже, из-за чего переживать. Глупый ушастый мой заяц. Думал, я из-за его конкурсов начну волноваться. А сроки эти назвал, чуть до истерики меня не довёл. До апреля ждать результатов будет, говорит, с ума ведь можно сойти. Чуть ли не целый год с этого самого момента.
Десять месяцев результатов ждать нужно.
А если пройдёт? А если дождётся, а если выиграет, и скажут ему, что в Стэнфорде сможет учиться? И ведь уедет и меня здесь оставит.
И опять в груди что-то быстро мелькнуло, как будто воздуха в сердце надули, а потом резко всё встрепенулось и чуть не лопнуло. И снова кончики пальцев иголками острыми запылали.
Целый год почти. Долго ещё ждать придётся, к чему мне сейчас беспокоиться? Если так наперёд о всяких глобальных вещах буду переживать, совсем себя изведу.
Пока ведь всё хорошо. Пока лето, пока солнце и прохлада в тени пышной вишни. Ящерицы ползают под ногами, и кузнечики тихо стрекочут.
И пока ушастый со мною рядом.
Глава 5. "Человек в невысокой избушке"
V
Человек в невысокой избушке
Ташовка. Старая маленькая деревня.
Стоит и родной любовью пылает среди зелёных пушистых лугов.
Домик на даче у Олега старый такой, на честном слове держится. Глаз царапался об зелёные облезлые деревяшки. Шиферная крыша вся уже давно проржавела, отражала солнечные лучи оранжево-коричневой плоской тушей. Крыльцо поросло какими-то лианами, они извивались зелёной лапшой с сочными листиками от самой крыши до ступенек. А рядышком стояла бочка, старая и гнилая, с дыркой посередине. Ни воды в ней, ни добра никакого, один воздух деревенский и серые клочки паутины.
— В тот раз с тобой так в домик и не зашли, — сказал мне Тёмка.
Он остановился в высокой траве у самого дома, скинул на землю свой тяжёлый рюкзак и потянулся во весь рост, к самому солнышку потянулся и на меня с улыбкой посмотрел.
— Ночью не околеем? — спросил я его, снял кроссовки и прошёлся босиком до самого пыльного крыльца.
А он плечами пожал. Может, и околеем, а, может, и нет. Не знает он.
— Всё вот это надо будет полить? — спросил меня Тёмка и обвёл взглядом весь огород, рукой провёл по огурцовой рассаде под окном, листочек один сорвал и бросил на землю.
— Мгм. С лопатой ещё немножко побегать надо, прополоть даже что-то попросил. Я уже не помню, потом Олегу позвоню, спрошу.
Он глянул на ржавое корыто с мутной водой и с россыпью шустрых красных червячков на самой поверхности, поморщился немножко и спросил:
— Этим умываться-то хоть можно? Про пить я даже не спрашиваю.
— Умывайся, — я ответил с усмешкой. — Глаза только закрывай. А то эта вертячка ещё в тебя заползёт.
— Ладно, на речке потом умоюсь.
Он подошёл ко мне и сел рядом на лавочку, руки сложил на коленки, как старый дед, и куда-то вдаль посмотрел. Под свирепым солнцем уши свои большие грел, мелодию какую-то напевал и вздыхал тихонечко. Как и я, наверно, не хотел деревенскую тишину портить. Распевы петухов слушал вдали, стук топора по старому пню, людской галдёж на соседнем участке.
Через два дома от нас начиналась берёзовая рощица, красивая такая, пушистая и зелёная. Мишурой переливалась на ярком солнце и тихо шепталась обвисшими ветками. В небе ни облаков, ни туч, лишь синяя одинокая гладь и уголёк солнца над самой головой. В зените завис и землю знатно прожаривал. Маревом наполнял душный воздух.
Я стянул с себя футболку и повесил её на трухлявую перилину у крыльца, остался в одних джинсовых шортах. Тёмка сразу на меня покосился и робко заулыбался.
— Сними тоже, — я сказал ему. — Загоришь хоть немножко. А то весь бледный.
— Не хочу, — он ответил и весь засмущался. — Обгорю ещё. Потом, может, сниму.
— Кого стесняешься? — посмеялся я над ним. — Девок тут нет, одни бабки, дедки.