— Вить, что выкладывать, а что в холодильник убрать? — голос Тёмкин с кухни послышался.
— Овощи только оставь, — я ответил ему. — Остальное всё убирай.
Я щёлкнул выключателем в уголке между окном и ковром на стене, и комната вся осветилась слабым светом от крохотной люстры. Хоть не в темноте будем спать, и то хорошо. Дом-то старый, чего угодно можно ожидать. Счётчик вроде работал, висел у лакированного старого шкафа и крутил киловатты. Чёрный весь и краской заляпанный, наспех красили, неаккуратно совсем.
Тёмка робко зашелестел кружевной занавеской в дверном проёме. Стоял, на меня смотрел жалобными глазами и топтался на месте.
— Вить. Есть очень хочу, — он сказал мне тихо. — Салат сделаешь?
Воздух на кухне весь свежестью заискрился, сочной прохладой и зеленью наполнился. Тёмка зачерпнул ложкой салат из пластиковой миски и себе в кружевную тарелочку наложил. Ложку облизал и обратно засунул.
— Поросёнок, — я тихо сказал ему и заулыбался.
— А чего? С тобой-то можно. Если б на людях были, тогда да, тогда поросёнок.
И захрустел на всю кухню свежими овощами. Огурцами и помидорами захрустел, в сметане обляпался весь и на красную скатерть немножко накапал.
Я достал из пакета пушистую зелёную охапку и протянул ему:
— Укроп бери. Это свежий, с их огорода.
Он взял тоненький пучок и сказал мне:
— Я немножко поем. С детства его не люблю.
— Почему?
— Не знаю, — он пожал плечами и хлебнул квасу из надколотой кружки. — У меня в садике как-то застрял в зубах, меня потом какой-то мальчик дразнил.
— Как дразнил?
— Не помню. Просто говорил, типа, фу, смотрите, у него укроп застрял. Дурак какой-то.
И опять захрустел на всю кухню. Своим звонким хрустом тонкие стены будто сотрясал, старый трельяж с умывальником, печку белую в углу и покосившийся стол, за которым мы сидели. Лента с прилипшими мухами так низко над нами висела, я чуть волосами к ней сам не прилип. А в открытое окошко заглядывала ветка рябины, шелестела на ветру и будто игралась белой занавеской, солнечных зайчиков по полу разгоняла. Красоту в кухне наводила своим шелестом, воздух оживляла приятно.
— А тебя как-нибудь дразнили? — спросил меня Тёмка и облизал ложку.
Ещё салата себе наложил, корочку хлеба схватил и большущий кусок зубами оттяпал.
— Дразнили, — тихо ответил я ему, а сам в кружку с квасом уткнулся и громко захлюпал, лишь бы от вопроса уйти.
— Как называли?
— Ладно, Тём, ешь сиди.
— По-дурацки, да, как-нибудь? Что-нибудь с фамилией придумали? Типа, Катайка?
Я засмеялся:
— Катайка? Дурость какая. Нет, ничего мне с фамилией не придумывали.
— А как тебя дразнили? — он всё не успокаивался.
— Тём. Ну хватит, а.
Он на меня хитро посмотрел, заскрипел громко стулом и сказал:
— Ладно. Потом как-нибудь расскажешь.
— Не расскажу, — я пробубнил негромко.
— Расскажешь, расскажешь. Два года уже почти знакомы, кого всё стесняешься?
И Тёмка вдруг замолчал. Салатом вдруг перестал хрустеть и замер с ложкой у самого рта. Тихонько так ей дрожал и смотрел куда-то в окно.
— Чего ты?
— Ничего, — он тихо ответил мне и заулыбался. — И ведь правда два года почти. Два года, Вить. В ноябре будет. Я даже и не помню уже, как без тебя жилось.
— Я помню.
— Как?
Не вопрос задал, а тишину летнюю уничтожил. Прохладу дачную разорвал, шелест рябины убил за окном.