— Как жилось, Вить? — не унимался Тёмка.
— Плохо жилось. Пусто.
Он заулыбался мне своими сверкающими каштанами и по голове меня потрепал, пальцами проскользнул по короткому ёжику.
— Ты когда-нибудь волосы подлиннее носил? — Тёмка спросил меня и прищурился. — У тебя на всех фотографиях такие короткие. Почти нет.
— Лет в одиннадцать, может. Ещё до кадетской школы. А потом всё. Потом только вот так стригся. Как-то привык уже.
— Сейчас-то можно и чуть-чуть отрастить. Ни школы, ни армии больше нет.
Тёмка иногда не слова говорит, а сердце пулями в решето превращает. Глупость какую-нибудь сболтнёт, а на душе заскребёт похлеще, чем от ядовитых оскорблений. Ещё и горечь останется где-то в самой глотке и на кончик языка расползётся. Не говорит, а травит иногда. Приятно так травит, правдиво и точно. И не обидишься ведь. На жизнь обижаться надо.
— Ни школы, ни армии больше нет, — я повторил за ним и закивал тихо. — Это ты точно сказал.
Ближе к трём, когда солнце чуть подостыло, мы с Тёмкой пошли в огород. Он наконец рубашку свою снял и на пояс её повесил. Бегал за мной по всему участку и загорал, через час уже зарумянился немножко, тёплым стал и горячим чуть-чуть.
— По огурцам с лейкой пройдись, ладно? — крикнул я ему через весь огород и пот со лба вытер.
Он схватил старую железную лейку и в чёрных калошах зашагал в сторону грядок с огурцами. Смешной такой, деловой весь, перчатки белые нацепил, чтоб занозу не словить. Как будто дрова колоть его заставили. Тяжелее лейки ничего ему не дам, пусть лишний раз не напрягается.
Я подошёл к ржавому корыту и зачерпнул ледяной воды, лицо окатил и немножко поморщился от кусочков зелёной плесени. Вода мутная, грязная и противная, а нечем больше умываться. Если только до речки терпеть, так ведь она далеко, ещё дойти надо. Я зачерпнул целое ведро и весь окатился, на минуту хотя бы очутился в сладкой прохладе, ледяной ветер словил мокрой грудью и глаза закрыл в приятном кайфе.
А Тёмка на другом конце участка стоял с лейкой возле огурцов, на меня смотрел и улыбался, всего с ног до головы разглядывал. За столько времени всё насмотреться не может, стоит там и смущает меня.
— Лей, лей, чего ты застыл? — я крикнул ему и прищурился от яркого солнца. — Ещё немножко, и на речку пойдём.
Он поставил лейку на землю и подошёл ко мне, осмотрелся опасливо, убедился, что никого нет, и всем своим телом прильнул. Руку на грудь тихонечко положил и глаза закрыл, расплылся в счастливой улыбке.
— Чего ты? — я спросил его.
— Ничего, — Тёмка ответил смущённо. — Ходишь тут, дразнишься.
Я аккуратно потрогал его горячую спину, рукой провёл по выпирающему позвоночнику и сказал:
— Загорел немножко, да? Тёплый весь такой.
— Ты тоже тёплый.
Вниз мне посмотрел и тихо произнёс:
— Шорты все мокрые. Простудишься ведь.
— Чего ещё выдумываешь? Жарища вон какая. Хочешь, тебя окачу? Давай?
— Не надо.
Застыл так передо мной и голову опустил, терялся виноватым взглядом в пышной траве. И нет никого вокруг, только шелест берёзовой рощи неподалёку, шёпот водички в старом корыте и мушки над ухом жужжат. Он вдруг нагло за шею меня обхватил и ошпарил своим поцелуем, в самые губы кипятком обжёг. Громко так чмокнул на весь участок, назад шажок сделал и опять испуганно взгляд уронил.
— Вить, — прошептал Тёмка. — Это ведь первый раз, когда я тебя на улице поцеловал. Раньше ведь всегда только дома. В квартире или ещё где. В подъезде. Да ведь?
Я заулыбался и запустил руку в его шёлковые кудряшки.
— Да, — ответил ему. — Здесь-то никто не увидит. Можно целоваться. Нравится, что ли?
— Нравится, — он тихо сказал и засмеялся.
— Ещё хочешь?