На берегу так тепло и спокойно, теплей, чем в воде, даже. Мягкая трава под ногами тихонько дрожала под тяжестью моих капель. Небо то розовое, то оранжевое, ясное и красивое. Солнце всё золотом кругом разукрашивало: кучку с нашей одеждой, Тёмку моего, взгляд его смущённый и любопытный.
Он мне смятые трусы протянул и сказал:
— Надевай.
А я ничего ему не ответил, рядышком сел, вздохнул тяжело и весь растянулся на пушистой траве. Хорошо так, щекотно и сладко, ветер так нежно кожу прохладой раздувал. Тёмка сидел и всё смущённо на меня косился, трусы отложил в сторонку и тоже рядом лёг. Руки за голову закинул и в небо смотрел, меня совсем чуть-чуть локтями касался.
— Не увидит никто? — он спросил меня осторожно.
— Я сколько здесь всю жизнь гуляю, купаюсь, никогда никого не встречал вообще. В Ташовке человек двести живёт, только до неё ещё дойти надо. Километров пять. Тут вообще никого, даже рыбаков не бывает. Вон, только коровы на лугу пасутся.
Он на бок повернулся и спросил меня с улыбкой:
— А если кто мимо пойдёт? Ну вдруг нам повезёт? Лежим тут… совсем это… ну того.
— Голые? — я ответил и засмеялся.
— Мгм.
— И что? Два мужика пошли купаться. В деревне. На речке. Дальше-то что?
— Как знаешь. Смелый такой.
Он вдруг сел, согнув ноги в коленях, и куда-то вдаль посмотрел. На церковь смотрел, на её почерневший купол в немой туманной дали. Громко так дышал, не то волновался, что нас кто-нибудь с ним заметит, не то сладкий аромат цветущих полей носом ловил. Мне вдруг на грудь кузнечик прискакал, посидел так секунду, ножкой своей шевельнул и опять исчез в зелёной пучине.
А Тёмка на меня покосился, украдкой меня всего с ног до головы разглядывал и будто замер в вечерней летней тиши. Спокойней уже дышал, уверенней. Улыбнулся тихонько и взгляда с меня не сводил.
— А точно тут никого нет? — он опять меня спросил.
— Да точно, точно. Чего всё ссыкуешь, а? Расслабься лежи.
— Не хочу. Сам лежи.
Заулыбался так хитро и лёг рядышком, и голова его вдруг из виду пропала.
— Ты куда там уполз? — спросил я его и засмеялся.
А внизу вдруг всё кипятком банным ошпарило. Я застыл в пряном мгновении и рот распахнул в сладкой тиши. Небо такое рыжее и гладкое над головой, розовое даже немножко, с редкими пушистыми облаками.
— Тём… — вырвалось у меня в сладостном вздохе.
А он всё молчал. Ветерок невесомо подул и будто меня утащил куда-то далеко летать над лугами, как опавший ивовый листик. Хорошо так и приятно. Будто заискрилось всё парным молоком на лепестках клевера.
— Тёма, — я опять прошептал и от немочи лицо руками прикрыл.
Ничего мне не сказал. Лежу и мурашками весь покрываюсь на пышной зелёной траве, хватаюсь отчаянно за кусочки души, которые из тела сладкими вздохами вырываются.
Губы будто сами вдруг разомкнулись и швырнули в вечернюю гладкую тишь моё тихое:
— Бля…
И зазвенело всё свежей росой на паутинке в ветках репья. Сладкой петардой разорвало всё внизу. Мёдом алмазным бабахнуло. Пальцы сами в траву вгрызлись нещадно, ногтями врылись до самых корней. Всего будто унесло невесомым туманом по речной серебряной глади. Назад совсем не хотелось. Корнями желалось врасти в этот луг, чтоб миг этот вечностью сделался, чтоб пряность пушистая никогда не кончалась.
Я глаза открыл и над собой Тёмку увидел: сидел и улыбался мне ярко на фоне вечернего неба. Нагло так лыбился, довольно и нахально даже немножко.
— Заяц… — вырвалось у меня из груди вместе с улыбкой. — Ну что ты делаешь, а? Уф…