— Не знаю. Мораль ждал. Думал что-то произойдёт, что рассказ будет куда-то двигаться.
— Да я не помню уже. Может, он куда-то и двигался, но мне его та бабушка давным-давно уже рассказала, я уже забыл. Просто слово смешное, вот тебе и рассказал.
— Ну ты даёшь, я не могу, заяц, — я посмеялся в кулак и головой помотал. — У тебя что не история, то истерика. А прикинь, если бы тендик с этим Мослом из твоего сна встретился, а? Как Чужой против Хищника.
Тёмка тихонько взъерошился, ещё больше под одеялом спрятался и сказал мне тихо:
— Ты зачем мне про Мосла напомнил? На ночь-то ещё.
— Спи знай, — сказал я ему и по одеялу его погладил, а сам в окно посмотрел, взглядом растворился во мрачной тиши.
Аллея в окошке переливалась ночной красотой, сияла огнём одинокого фонаря у косого соседского забора. Светила на две лысые полоски в зелёной траве, подсвечивала просёлочную дорогу, которая вдаль уходила и пьяной нитью терялась в берёзовой лесопосадке. У нас в деревне никогда такой тишины не было, всегда что-то да слышно. То шелест машин, то собачий вой, то мужиков пьяных, идущих домой. А здесь совсем тишина, как будто небо своей светлой синевой всю землю прижало, убило весь шум и только над комариным писком сжалилось. Над рябиновым шелестом сжалилось тоже и над Тёмкиным сладким дыханием.
Ушастый меня своими ногами под одеялом задел, легонечко так коснулся и резко весь дёрнулся, холодом меня своим обжёг. Замёрз немножко, не знал, как ещё в одеяло вжаться посильнее, и так уже с ним почти что весь сросся.
— Вить? — он прошептал и на меня глянул. — Можно я у тебя тут лягу?
Он по груди меня тихо погладил и опять на меня посмотрел. Сюда, мол, лечь хочу, на тебя прямо.
— И тут у меня уснёшь? — я хитро спросил его.
Тёмка заёрзал и тихо ответил:
— Не знаю. Может, усну. Нельзя, что ли?
— Дай я тогда в туалет схожу.
— Зачем?
— Как зачем? — я посмеялся тихонько. — Вдруг ты сейчас у меня тут сладко захрапишь, уши свои разложишь, а я потом буду вставать и тебя будить, да?
— Ладно, сходи.
Холодно на улице в одних трусах и футболке, быстрее бы в дом вернуться. Темень такая, что чёрт ногу выломает, пришлось шагать аккуратно по траве в старых дырявых калошах. И калоши ещё ледяные, какие-то мокрые, хлюпали так неприятно. Я не стал далеко ходить, за угол завернул и прямо там к стенке прижался.
— Ну Вить, подальше-то не мог отойти? — Тёмкин голос послышался из окна, а потом и смех его глупый раздался.
— Ага, чтобы я в темноте там в выгребную яму провалился? Умный ты.
— А что, так бывает? Чтобы прям проваливались?
— Конечно, — усмехнулся я. — Мне когда лет десять было, отец сказал, что мужик через два дома так утонул, в говне насмерть захлебнулся.
— Знаешь, что странно? — он вдруг спросил меня и в окошко моську свою высунул, на маленький ручеёк у куста шиповника посмотрел. — Странно, что мы об этом ночью разговариваем через окошко, пока ты ссышь. Вот что странно.
— Сам же начал.
***
Утро на даче оказалось слаще прохладной ночи. Ласковое и приятное, с криками петухов вдали, бабочками в огороде за окошком и звоном пустых соседских вёдер по дороге на колонку. Не жарко ещё, но уже и не холодно, в самый раз. Воздух пряным бархатным теплом разжигался, занавески на кухне зайцами солнечными сверкали и смешно колыхались на лёгком ветру.
Тёмка во двор к умывальнику убежал, побриться хотел, чтоб бабе Оле с чистым и гладким лицом показаться. А я в окошко за ним наблюдал, как он умывался, как моськой кривил в заляпанном зеркале и всё свой подбородок разглядывал. Бритву сполоснёт, пару раз по лицу проведёт ей, а потом опять смывает и опять к зеркалу прилипает. Такой деловой весь, с полотенцем на плече стоял, с важным видом в зеркало гляделся, как будто на свадьбу с ним собрались.