— Перестань, Вить. Ничего ещё не ясно. Почему мы только об этом и разговариваем? Лето. Ты из армии вернулся. Столько всего впереди. А мы про Америку всё время.
Вся Тёмкина правда где-то в пении птиц над головой затерялась. В шелесте берёз в недалёкой лесопосадке и в детских воплях на соседнем участке. Стоял и щурился весь от жгучего солнца и на меня пронзительно глядел. Кудряшками своими золотистыми дрожал на ветру.
— Просто, — тихо ответил я. — Ты просто как только эту тему обозначил, так всё. И не вздохнуть даже спокойно.
Муха так громко вдруг зажужжала над ухом, на миг мне на мочку присела, а потом испарилась в раскалённом мареве.
— Перестань, — Тёмка прошептал мне, так тихо прошептал, что его слова в далёком крике петуха затерялись. — Никакой ясности ещё нет, и ещё долго не будет.
Он мне улыбнулся своими широкими передними зубками и плечами пожал. Не волнуйся, мол, здесь я, с тобой. Рядом стою в пушистой мокрой траве, солнца пожаром сияю, тебя руками холодными робко касаюсь, дрожу на тёплом летнем ветерке в аппетитных ароматах костра. Никуда от тебя не денусь.
Пока что.
— Ладно, — прошептал я. — Собирайся давай.
***
Изба бабы Оли стояла на самом краю Ташовки, недалеко от оврага, где протекала речка Актай. Не первый год уже оползни на её домишко позаривались, всё в пучину утащить хотели, как и соседские избушки. Не получилось. Не то бог уберёг, не то её ведьмовство, о котором вся деревня шепталась. Отец мой тоже шептался, всю жизнь трепался направо-налево, как его тётка нашему губернатору Скворцову должность наколдовала лет десять назад.
Её зелёный домик стоял весь покосившийся у старой пышной берёзы. Берёза ветвями тяжеленными качалась, листвой шумно ворчала и от ветра скрипела громко, жалобно так, часто и долго. Не смолкала почти.
Я подошёл к старым самодельным качелям, что свисали с высокой ветки, пощупал колючие, почти что истлевшие верёвки, по дощечке мозолистыми костяшками постучал и на Тёмку с улыбкой глянул.
— Прокатишься, что ли? — хитро спросил я его. — Шучу, не надо. Они ещё, когда я мелкий был, на соплях держались. Один раз жопой прямо в грязь с них свалился.
— Верёвки оторвались? — Тёмка спросил удивлённо.
— Мгм. Отец хотел на цепочку повесить, а такую длинную фиг где достанешь. Да она ещё и оторваться может, потом на башку ещё рухнет. Пошли давай от греха подальше.
Мы с Тёмкой пробрались сквозь высокий сухой бурьян к самой калитке, кое-как открыли её и очутились с ним во дворе за высоким деревянным забором. За старым забором, дырявым, наспех залатанным проржавевшими металлическими листами. Так они громко хлопали на ветру, громом бабахали, даже куры шарахались.
— Вить? — Тёмка спросил меня шёпотом и кусок засохшего репейника у крыльца отломил. — А ей тут что, никто не помогает? Не убирается? Она одна живёт?
— А кто помогать будет? — усмехнулся я и достал из кармана грязные белые перчатки с синими резиновыми пупырышками. — Почтальон, который ей пенсию приносит?
Он наступил своим кроссовком на серую ступеньку деревянного крыльца, и воздух вдруг разразился скрипучим звоном.
— Тише ты, — я посмеялся над ним. — В подпол ещё провалишься.
— Там подпол есть? — Тёмка испуганно переспросил меня и в сторонку от крыльца отошёл.
— Есть, есть. Вон, прям там, под крыльцом.
— Тогда через окно полезу.
Косяк низкий-низкий, пришлось согнуться, чтоб головой не удариться и внутрь войти. Дверь тяжёлая и зелёная, с лакированными досками, холодной железной ручкой и плотным колючим одеялом вместо занавески, чтоб зимой тепло не выходило.
— Так пахнет вкусно, — Тёмка прошептал и удивлённо осмотрелся.
— Это баба Оля семечки жарит, — объяснил я и как закричу на всю кухню: — Баба Оль, это Витя! Мы пришли!