Тёмка весь сморщился и зажал уши руками, на меня недовольно посмотрел и головой помотал, мол, чего ты тут разорался?
— Да она не слышит ничего, — я сказал и махнул рукой. — Глухая уже.
Дверь в комнату вдруг заскрипела, баба Оля к нам на кухню неспешно зашагала в серых высоких валенках чуть ли не до колена. В нашу сторону ковыляла, опираясь на палочку с кожаным наконечником. Бабушка совсем уже низкая стала, ещё ниже, чем я её с детства помню, Тёмке до подбородка едва ли достанет.
— А чего вопишь-то стоишь? — баба Оля посмеялась надо мной и выпавший локон седых волос спрятала под платок. — Чай не в городе у себя, машин у нас нету, вопить-орать не надобно, да?
Она на Артёмку посмотрела и улыбнулась сморщенными от старости губами, прямо ему в глаза исподлобья любопытно заглянула и за щёку его ущипнула дрожащей рукой.
— Здравствуйте, — произнёс Тёмка неловко и на меня покосился, а сам стоял и бабе Оле улыбался.
— Здравствуй, здравствуй, — повторила она. — Как тебя звать-то, батюшки?
— Артём, — он ей представился и полез обниматься.
Баба Оля крепко его к себе прижала и по спине его похлопала. Совсем уже старая стала, руки все в коричневых пятнах, горбилась сильно, и глаза уже почти посерели. Но не ослепла ещё, видела нас с Тёмкой, взглядом со мной пересеклась и будто прям в душу мне посмотрела.
Он случайно руками её ладошку задел и осторожно сказал:
— У вас руки такие мягкие. Кожа очень гладкая.
Она засмеялась, хлопнула себя рукой по халату с зелёными цветочками и ответила ему:
— Состаришься сам, и у тебя станут мягкие.
Баба Оля руку за поясницу закинула, сгорбилась вся и зашагала в сторону плиты.
— Я семечек вон нажарила, айдате, пошли.
И рукой нам помахала, за стол нас к себе позвала. Медленно ковыляла, ноги будто не поднимала совсем, валенками шаркала по широким деревянным половицам и несчастно стонала при каждом шаге.
— А, вот чем вкусно пахнет, — громко сказал Тёмка, чтобы бабушка услышала и глянул на чёрную сковородку на старой плите с почти что стёртой надписью «Идель».
— А мне куда девать-то их? — сказала бабушка, села аккуратно на деревянную табуретку и палочку на стенку облокотила рядом с трельяжем. — Вон, растут, дайче сходила, собрала. Вам вон нажарила, курям маненько бросила.
И засмеялась скрипучим смехом, на Тёмку всё довольно смотрела, будто я ей потерявшегося внучка привёз. А ушастый ей в ответ улыбался, искренне так и радостно улыбался, как будто и вправду потерявшимся внучком оказался. Мы сели напротив за крепкий дубовый стол в клеёнке с цветочками и руки ровно по швам выпрямили, застыли с ним, как на уроке перед учительницей.
Баба Оля спросила его:
— Артур, ты голодный, что ли?
— Я Артём, — объяснил ей Тёмка и тихонечко посмеялся, а баба Оля рукой махнула и сама захохотала. — Нет, спасибо, мы поели. Мы ненадолго, продуктов вам оставим и пойдём.
— Сидите, я вас чай не гоню.
А Тёмка всё её утварь на столе разглядывал, тарелку одну с завитушными узорами схватил, к носу к самому поднёс и ярко заулыбался.
— Красивые какие, — сказал он и на место тарелку поставил.
— Нравится, что ли? — баба Оля ему улыбнулась. — Забирай, у меня ещё есть. Мне уже помирать скоро всё равно.
— Нет, нет, — оправдывался Тёмка. — Просто у меня у бабушки давным-давно такие же были, вот я увидел и вспомнил.
— А-а-а, — она протянула скрипучим голосом. — Вона чего. Так забирай, на кой они мне, детишкам возьмёшь, семья-то у вас большая.
Он на меня удивлённо покосился, а потом ответил ей:
— Баб Оль, нет у меня детей.
— Как нет? — удивилась она. — Опять запили, что ли, с Маринкой, да? Б-а-а-а, гляй-ка а, вон чего, а.