Сердце в ушах громко звенело, каждым ударом стрелки часов на стене будто бы перестукивалось. Тишина мёртвой хваткой кухню сковала, воздух наполняла тревогой, в каждой мелочи на столе поселилась. В пряниках засохших, в семечках жареных на сковородке, в облезлом венике под умывальником и даже в каждой вишенке, нарисованной на клеёнке.
— Баба Оль, — я прошептал еле слышно, — Пора нам уже. Мы пойдём, ладно?
— Обожди.
Она закряхтела и к серванту подковыляла, достала с верхней полки бутылку бордовой самогонки и на стол рядом с колодой карт поставила.
— А зачем? — я спросил её осторожно.
Она посмеялась и прохрипела:
— Артурке вон дома нальёшь. Как я его отпущу-то? Вон. Весь уже трясётся сидит.
***
Последний луч холодного солнца закатился за горизонт, исчез под тёмно-синим небесным покрывалом и поцеловал на прощание землю своим теплом. Опять ночь, опять тишь, опять летняя прохлада в песнях цикад и комарином писке.
— Вить, — Тёмка крикнул мне с кухни. — Хватит курить, простудишься, холодно уже. Или оденься хотя бы.
— Не ворчи, — я бросил ему в ответ и ещё разок затянулся, взглядом окинул спящий ночной огород и чёрные силуэты помидорной рассады на грядках.
Воздух пестрил ароматами пряного шашлыка на соседском мангале. Тоже надо было с Тёмкой мяса купить и нажарить. Дурак, совсем не подумал. Бутербродами с ним давились, салатами со сметаной и окрошку всю доели. Ему вроде понравилось, так лопал, аж за ушами трещало.
Я затушил сигарету об железную русалку у пепельницы и вернулся к Тёмке в родную тьму. В нашу прохладную комнату, в наш летний уют, насквозь пропахший советской затхлостью. Он с кухни пришёл и на кровать уселся, старым синим покрывалом укутался и опять свои монетки достал. Книжку с оракулом раскрыл, воздух взорвал сладким ароматом старой хрустящей бумаги.
Я сел на стул рядом с догнивающим алое в ржавой кастрюле и спросил его:
— Как тебе баба Оля?
Пятирублёвые монетки сверкнули в его руках и беззвучно упали на простынь. Тёмка губу прикусил и аккуратно начертил в тетрадке сплошную линию ручкой с обгрызенным кончиком.
— Классная бабушка, — сказал он мне и ещё раз бросил монетки. — Очень классная. Как Йода.
— Что? — я удивлённо переспросил его и растерялся в глупой улыбке. — Как кто… Как Йода?
— Да. Мудрая такая. Повезло, что у тебя есть такие родственники.
И ещё одну линию в тетрадке нарисовал, разбитую на этот раз, а потом опять монетками зазвенел.
Я потерялся взглядом в прохладном полумраке нашей комнаты, большой палец задумчиво прикусил и произнёс негромко:
— Как вот она всё так поняла, а? По нам что, видно?
— Нет, — Тёмка ответил мне, последнюю линию нарисовал и отложил в сторонку монетки. — Она погадала. Ей карты сказали. А ты всё со мной погадать не хочешь.
Тяжёлый отчаянный вздох вырвался из моей груди, я хлопнул руками по коленкам и посмотрел на Тёмку с улыбкой.
— Ладно, — сдался я. — Давай. Давай я погадаю на твоём оракуле. Заколебал ты меня.
В комнате так темно, а улыбка его всё равно засияла, ярче лунного света светила в ночной тьме. Тёмка весь вдруг заёрзал, книжку захлопнул, монетки опять достал и меня подозвал к себе, по кровати рукой постучал. Садись, мол, иди сюда.
Я сел на кровать рядом с ним и опять громко вздохнул. Сломал меня всё-таки. Ушастый упрямый бандит. Он вручил мне тёплые потные монетки, я сжал их в кулак, и на миг вдруг пахнуло горячим железом, как в кабинете труда в седьмом классе, когда с пацанами мангалы мастерили.
— Чего делать-то надо? — безразлично спросил я его и монетками в ладошке потряс.
— Смотри. Задаёшь вопрос. Какой угодно вопрос, о чём угодно, о прошлом, будущем, настоящем. Бросаешь монетки шесть раз. Если у тебя выпадает три орла – это сплошная линия. Если три решки – это разбитая линия.