А я тихо ответил ему, хоть он уже меня и не слышал из-за шума воды из-под крана:
— Да перед моими-то можно и не убираться. Ты у Стасяна в общаге не был. У нас в хлеву, когда отец скотину держал, чище было.
Тёмка вернулся из ванной, ко мне аккуратно подошёл, и я специально руки завёл за спину, чтобы рыбой его не испачкать.
Он вдруг за локти мои схватился и сказал:
— Ты только Сёму не обижай, когда он придёт, ладно?
— А почему я должен его обижать? Ты чего это?
И он как-то непонятно замялся, увёл свой глупенький взгляд и едва разборчиво забубнил:
— Да ну просто его в школе обычно такие, как ты, пацаны задирали. Меня тоже иногда. Особенно, когда мы тот фильм сняли.
— Пересняли «Очень страшное кино-2», да, я помню, — я посмеялся над ним. — Так мне его и не показал.
Я вдруг услышал, как на кухне на столешницу грохнулась крышка кастрюли.
— Ну-ка пошли, — сказал я ему и метнулся на кухню.
К плите подбежал, разбушевавшийся огонь убавил и крышкой кастрюлю прикрыл. Тёмка за стол уселся и весь сгорбился.
— Шубу твою люблю, — сказал он с улыбкой. — Знаешь, как скучал по ней?
— Ха. А говорил, что по мне скучал. Всё к жратве сводишь, да? Голодный заяц.
И он будто нарочно схватил со стола иссохшую сырую морковь, смачно откусил её оранжевую макушку и заулыбался, будто дразнил меня и моё ласковое прозвище, которым я так давно его наградил.
— Так чего там с Сёмкой, говоришь? —спросил я и ополоснул руки в раковине, смыл противное селёдочное масло.
— У нас было несколько ребят в школе, они всегда слабых отщепенцев всяких искали, вроде нас с ним. Ты же знаешь, какие мы были, чего уж там скрывать. Они тоже на бокс ходили, в туалетах курили, одевались как ты прямо, стриглись так же. Вы бы, кстати, с ними подружились.
Я развёл руками и удивлённо на него глянул:
— А что у меня с одеждой не так?
— Да всё нормально, я не про это. Просто ты ему напомнишь тех ребят, я уверен. Мне же напоминаешь. Хоть ты и не такой.
И я вдруг так довольно заулыбался, сел перед ним на одно колено, глянул прямо в его глубокие карие глаза и спросил:
— А какой я у тебя?
Он протянул мне оставшийся кусок моркови. Я откусил его, прожевал, а сам всё дёргал бровями, мол, ну, давай, продолжай, чего ты замолчал?
— Нормальный ты, — тихо сказал Тёмка и погладил холодной рукой по моему короткому ёжику. — Хороший.
— И ты хороший.
Я подошёл к окошку и открыл тугую форточку с облупленной деревянной рамой, впустил в эту кулинарную овощную духоту немного свежего воздуха. Изо рта тут же пар повалил, а ноги в летних белых носках окутало уличным холодом.
Тёмка с остатком моркови в руках замер. Сидел и глядел куда-то вдаль, не то в окно, не то на танцующий синий огонёк в опалённом окошке старой колонки. Тихо-тихо так улыбался. Опять, наверно, какую-нибудь свою историю мне хочет рассказать.
— Мы с ним с четвёртого класса дружим, — сказал он. — Комиксы с ним всякие рисовали. Сначала обыгрывали сюжеты из «Приключений Джеки Чана», писали свои какие-то истории, типа, как фанатское творчество, знаешь. А потом уже свою всякую шизофрению придумывали, у меня там парочка тетрадок до сих пор осталась, покажу тебе как-нибудь.
Я засмеялся и сказал ему:
— Я вроде видел. Это где тётка с такой страшной рожей, и у неё ещё двух зубов нет, и она вся такая толстая, что вокруг неё как будто вращаются маленькие планеты?
— Да, да. Это мы нашу учительницу рисовали, Валентину Алексеевну, она у нас русский вела. Всё время орала на нас ни за что ни про что.