— Сухари берём быстрее! Сухари! Уходим уже, до завтра закрываемся!
Мы с Олегом и Стасом на жратву как бешеные накинулись, несколько штук себе в карманы сложили, чтоб потом захомячить, в «голодные времена».
Стас сидел с нами за столом, сухарями хрустел и жаловался:
— Это, конечно, скотство, что тем, кто на ночь в интернате остаётся, сухари только дают.
— Чтоб не оголодал, — ответил Олег, громко хлюпнул какао в гранёном стакане и морду вытер камуфляжным рукавом. — Чтоб, как азиат, волосы жрать не начал.
— Да это понятно, — Стас махнул рукой. — Можно же было что-то получше придумать. Печенья там давать. Да хоть самые дешёвые.
— Очёчко у тебя слипнется, Стасик, — сказал я, плечами пожал и захрустел масляно-чесночной небесной манной. — Хлеб-то надо куда-то девать. Сиди жри.
По вечерам, когда свободное время было, собирались в бальном зале возле кубриков, стулья старые и скрипучие выставляли на деревянном полу и пялились в малюсенький экран телевизора в самом углу. Повезёт, если места в первых рядах достанутся, повезёт, если в затылок Птахову пялиться не придётся.
До восьмого класса мультики всякие смотрели на этом телевизоре. Все, кто домой не уходили и в интернате ночевать оставались, «Приключения Джеки Чана» смотрели, «Скуби Ду», сериал про Сабрину. Всякую дурь, которая тогда по СТС шла после занятий.
Я как-то вечером, сидя в бальном зале перед теликом, спросил Стаса с Олегом:
— А вы «Чокнутого» помните?
Олег засмеялся:
— Кого?
— «Чокнутый». Про рыжего кота с жирным ментом.
Они со Стасом непонятливо переглянулись, и Олег уточнил:
— Комиссар Рекс, что ли?
— Нет, — я отчаянно вздохнул и по лбу себя шлёпнул.
— Ой, Витёк, не смотрели мы твоего «Ёбнутого».
— «Чокнутого»!
— И его не смотрели, — Олег заржал и меня локтем ткнул в плечо.
— А «Джимми Нейтрон»? — я всё не успокаивался. — А «Эй, Арнольд»?
— Не-а, — и плечами пожал.
— А вы на чём выросли-то вообще?
Олег руку поднял, бицепс жирной руки напряг и гордо ответил:
— На котлетах мамкиных.
Вечером коридоры кадетской школы стихали, засыпали под дрожащим мерцанием тусклой лампы и наполнялись ароматом хлорки с кончика швабры с грязной рваной тряпкой. Пыль после долгого дня оседала, вокруг только и слышно шарканье чьих-то ног в шлёпках или в ботинках. Куда ни пойди, везде почти лысые головы мелькают и в глазах рябит от тёмно-зелёных пятен.
Хорошо и спокойно становилось, тихо и приятно. Сидишь себе в общей комнате, босыми ногами в резиновых тапочках шаркаешь по вздутому линолеуму, музыку тихонько на телефоне слушаешь и пастой гои пряжку на ремне натираешь.
— Вот у тебя ремень, конечно, кошерный, — сказал Стас и опять на мой ремень завистливо покосился, отгрызая нитку острыми клыками.
Он повертел кителем в руках, аккуратно воротничок только что пришитый пальцами погладил, глаз один прищурил и одобрительно закивал. Пойдёт. Чисто, ровно и ладно.
— А у тебя откуда такой, а? — он всё не успокаивался, на свой ремень глянул, а потом опять на мой. — У меня на пряжке какие-то колосья дебильные, у Олега тоже. Аграрные войска. А у тебя, вон, серп и молот.
— Смерть и голод, — бросил Олег и тихо засмеялся, наглаживая утюгом бежевую рубашку.
Я засунул зелёный комок пасты в карман, ремень перевернул обратной поношенной и уже выцветшей стороной и громко брякнул массивной позолоченной пряжкой.
— С пятого класса у меня, — похвастался я и надпись показал, выцарапанную раскладным ножиком.