Деревья даже застыли в морозной тишине, к пылающему рыжему небу будто тянулись своими лысыми ветками. Совсем пустые и никчёмные, ни ворон, ни воробьёв, сплошная тишина и безмятежность. Я глянул на своих родных дураков на фоне уснувшего спального района. Стою и смотрю, как они лыбятся во все зубы, ржут как лошади, и сам глупо вдруг начал улыбаться. Полностью растворился в осознании, что мы уже больше не дети, а совсем-совсем взрослые, и никогда уже детьми не будем.
И такой жгучий яд вдруг по сердцу разлился. Яд самой настоящей скорби и печали, какая-то непонятная тоска внутри всё скрутила в бараний рог.
— Тёмыч у тебя когда уезжает? — спросил Олег.
— Третьего.
— И чё, просто так его возьмёшь и отпустишь?
— Он ведь хочет поехать, — ответил я и беспомощно выдохнул. — Знаете, как хочет? С ума сходит, как хочет. Флаг Калифорнии, мать её, на стенку повесил.
Стас удивлённо скорчился и спросил:
— Какой? Этот, с медведем, что ли? Который над столом у вас?
— Ну да, этот.
— У них медведь на флаге? — засмеялся Олег. — В натуре? Я вообще думал, это из аниме какого-то.
— Да не любит он аниме даже, — я сказал с улыбкой.
— А чё он у тебя любит? — Олег всё не унимался.
— Он? Он мультики всякие любит. Старые. Которые на кассетах смотрели. Дона Блута любит.
Олег молча завис с сигаретой в руках, стряхнул кучку пепла и спросил:
— Это кто?
Я раздражённо цокнул:
— Вот ты даже не знаешь, видишь. В компьютер он любит играть. В сегу. Фильмы всякие старые. Да много чего.
Опять оба зависли на мгновение. Уши дворовой морозной тишиной сжимало, где-то вдалеке посигналила машина, бездомная дворняга потом залаяла.
— А тебя-то любит? — Олег разбил лёд тупого молчания.
Я пожал плечами и неуверенно ответил:
— Наверно. Я не знаю даже. Да, наверно уж, любит.
— А он тебе об этом говорит?
— Нет.
— А ты сам-то говоришь?
— И я не говорю. Чё мы, как две бабы, что ли, будем? Фу ещё.
— Смешной ты хрюшка, конечно, — сказал Стас, широко заулыбался и выкинул с балкона бычок. — Чё ты с ним вообще так носишься, а? Он же не маленький у тебя.
— Не маленький. Как сказать-то, даже не знаю.
Я повернулся к ним лицом и чуть ли не на пальцах стал объяснять:
— Вот мы с вами выросли, да, у нас кадетка была, армия считай, спорт, дисциплина, вот это всё. Вы этого не замечаете, потому что с этим выросли, всю жизнь с этим прожили. А у многих этого не было, понимаете? У него вот не было. Его по-другому воспитали.
— Значит, ты его теперь воспитывай как надо, — сказал Стас и пожал плечами, мол, это же так очевидно, чего ты весь загоняешься?
— Да поздно уже, — ответил я и махнул рукой. — Раньше надо было. Вот он даже… Подштанники тёплые лишний раз не надевает. Ему, блин, говоришь, а он как ребёнок тупой. Надо следить. Нет, я не жалуюсь, я же это…
Олег перебил меня и спросил с хитрым прищуром:
— Чё? Любишь его, типа?
— Всё, да? Завали. Не жалуюсь я, короче.
Стас вмешался:
— Нет, ты если хочешь, давай мы его воспитаем, как нас воспитывали? Без наездов, без негатива, просто покажем ему всё, расскажем?
Олег озадаченно почесал голову:
— Только я даже не знаю, чё мы ему, про термобельё, что ли, рассказывать будем? Лбу девятнадцатилетнему.
Я тяжело вздохнул:
— Да при чём здесь термобельё?
— Да ну ты сам же сказал!