Мама Артёма потянулась к нам через весь стол и спросила:
— Вить, у вас дома нормально там всё, стол накрыли, всё приготовили?
— Всё хорошо, Елена Алексеевна, да, накрыли, — ответил я.
И Тёмка вмешался:
— Только зачем, не знаю, мы сейчас тут всё равно нажрёмся.
— Ну и ладно, — сказала его мама. — Зато Стас хоть с Олегом поедят, да? Заходили к вам уже?
— Заходили, заходили, — ответил я и снова хитро покосился на Тёмку.
— Вы только уж не пейте с ним, ладно, Витенька? — попросила меня его мама. — Ему нельзя, и тебе тоже не надо, для сердца вредно, ладно?
— Ладно, — я кивнул и довольно заулыбался, про шампанское ей рассказывать не стал, всё равно она не про него говорила, а про водку или ещё чего покрепче.
Гости сидели вдоль старой советской стенки, покрытой блестящим лаком. Где-то в самой её глубине стоял музыкальный центр «Aiwa». А рядышком стопки с дисками аккуратно высились, я сощурился и разглядел там Михаила Круга, Шуфутинского, Тёмкин любимый «Фактор-2», «Кино», Цоя, стандартный набор верхнекамского шестидесятилетнего мужика.
А рядом Тёмкина фотография стояла, где он был такой весь нарядный, как рыцарь какой-то или граф. У меня тоже такие фотки дома были, с садика ещё остались. Фотографы тогда гастролировали по району и сдирали по двести рублей на рыло за всю эту прелесть. И ведь тогда, помню, родителям жалко было деньги такие отдавать за какую-то фотографию, а сейчас смотрю и понимаю, что за такие воспоминания и тысячу вывалить не грех. Не было бы их сейчас, что бы в рамочку на стенку ставили, на кого бы тогда любовались?
— Витенька, ешь давай, чего сидишь? — заботливо спросила меня его бабушка. — Положить тебе чего?
— Да я сам, спасибо.
Глаза разбежались от пёстрого вида домашнего застолья: золотистая картошка, такая тёплая-тёплая и пряная, будто взгляд обжечь можно от одного лишь пушистого пара. Яркая россыпь салатов - шуба, зимний, крабовый, оливье. Колбасы разные сверкали жирными пятнами в ярком свете люстры, оливки и маслины барахтались в мисках с мутной водицей, масляные грибы переливались в тарелке с лучком рядом с кусочками селёдки и красной рыбы.
И в самом-самом центре, словно крепкие нерушимые башни, мерцали прозрачным стеклом бутылки ещё не открытой водки с позолоченной надписью и берёзками на этикетке. Стояли посреди стола, будто его весь и накрыли только ради них, расставили вокруг еду, словно подношения этим всеми почитаемым сорокаградусным божествам. И я так раздосадованно выдохнул и расстроился от одной лишь мысли – с чего же начать-то?
Женька потянулся ко мне через весь стол своими упитанными руками и спросил меня:
— Витёк, чё тебе положить? Зимний будешь?
Я махнул рукой и сказал:
— Да, давай.
Наложил мне салата, тарелку протянул, я её поставил перед собой и кивнул ему, мол, спасибо. А Тёмка на меня смотрел и так по-глупому улыбался, будто говорил мне: «Что, с братом моим двоюродным познакомился уже, да?»
— Женёк! — я крикнул ему через стол, он на меня обернулся и кивнул, мол, чего тебе? — Мне Тёмыч рассказывал, как вы с ним в детстве в сегу играли.
Женька переглянулся со своей женой, заулыбался и ответил:
— Да? Тоже, что ли, с ним играли?
— Мы и сейчас играем, — сказал я. — И в черепах, и в Мортал Комбат, и Приключения Мультяшек я ваши тоже проходил. Да, Тёмыч?
А сам кошусь на Тёмку и вижу, как он смущённо увёл в сторону взгляд и закрылся от меня рукой, ковырял вилкой тарелку с густыми майонезными разводами.
Женёк усмехнулся:
— Он мне в прошлом году на Новый год сегу подарил.
— Да? — я удивлённо глянул на Тёмку. — Так я ему давно говорил, чтоб подарил тебе, поиграли бы вместе, как в детстве, да?