— Батька моего домой поможете дотащить? — спросил нас Женька, убрал в карман телефон и заулыбался. — Нализался уже весь.
Мы с Тёмкой расселись на старых скрипучих стульях, и я ответил ему:
— Если надо, поможем, чего уж.
— Да шучу я. Домой уже скоро поедем.
Я пытался как-то завязать общение с его двоюродным братом, с Диной, влиться в эту компанию Тёмкиных родственников, а сам сижу и понимаю, что всё тело и разум намертво парализовало ностальгией по тем нашим дням, когда я впервые оказался в этой квартире.
Женька даже на том же самом месте сидел, где мы с Тёмкой уснули, где я обнял его в первый раз, когда мы «Все псы попадают в рай» смотрели на его старом видике. Я вдруг обернулся и понял, что того самого, уже такого родного телевизора больше и нет, нет его полок с фигурками из Варкрафта, его книг, коллекции карточек игрового времени, дисков.
Совсем ничего от Тёмки не осталось, всё теперь у нас дома.
Только его старый диван, и тот даже на себя не похож без его привычного мне пледа с персонажами из «Звёздных войн». И торшера с огромным ярко-жёлтым абажуром в углу уже нет, и комната не утопает больше в тёплом полумраке его домашнего солнышка, а так ярко-ярко светится холодом от дурацкой люстры. Всё такое ледяное, чужое, непривычное и будто бы даже неестественное, что-то, чего быть здесь не должно, будто самое настоящее надругательство над природой.
Ни капельки не осталось от того волшебства и пыльного аромата чуда, что витало в воздухе этой комнаты два года назад. Ноги в белых летних носках уже не ласкаются об старый советский ковёр, а сплющиваются на свежем и таком холодном безжизненном линолеуме, которого здесь раньше и не было. И полы уже так мило и по-родному не скрипят.
— Я вчера ездила на гастроли в Москву, Артём, представляешь? — радостно сказала Дина и ярко заулыбалась.
— Прикольно, — Тёмка ответил и закивал.
А Женька даже не обращал внимания. Сидел так невозмутимо на диване рядом с Диной, сцепив пальцы замком. Как будто даже ничему и не удивлялся, как будто уже привык.
— Какую песню там пела? — Женька спросил её.
— Про любовь пела. Про любовь, — смущённо ответила Дина и чуть было опять не захихикала.
— А называется как? — добавил он.
— Ой, — и она вдруг так расстроенно хлопнула по пыльной диванной обивке и спрятала руки в рукавах своей полосатой кофты. — Уже и не помню, Жень, представляешь?
А Женька спокойно кивнул и совсем даже не засмеялся. Не улыбнулся даже. И Тёмка тоже сидел весь такой невозмутимый, и мускул на его лице не дрогнул, как будто всё так и должно быть, такой повседневный диалог о погоде, ничего особенного.
Я аккуратно спросил Дину:
— А вы с Артёмом где познакомились?
Она опять резко дёрнулась, подавилась накатывающим смехом и радостно сказала:
— В реабилитационном центре. В реабилитационном центре мы познакомились, «Апрель» называется. Артём туда с мамой ходил, я тоже, да, Артёмка, да?
И он на меня посмотрел, кивнул с серьёзным видом, будто сказал мне: «Да, вот это уже правда, это было».
— Понятно, — сказал я. — Давно?
Тёмка пожал плечами и ответил:
— Да мне лет пять, наверно, было, Дине, может, десять или около того. Не помню уже. Всю жизнь как будто знакомы, да?
Дина опять захихикала и шустро так проговорила:
— Ой, вообще не говори, Артём, да, всю жизнь.
За дверью опять та же самая песня загремела на всю квартиру, опять про «глаза карие» и про «талию» музыкальный центр развылся.
Женька недовольно цокнул и засмеялся:
— Одно и то же всё время, я просто поражаюсь.