II
Всегда, когда мы молились Богу, я вспоминала всё, что происходило с момента пребывания в церкви. Я тут была вместе с мамой. Помню, в семь лет отец выгнал её из дома, говоря, что она совсем поехала головой со своей религией, и ей дали место для житья в подвале церкви. Она часто бывала не рядом. Обо мне заботились монахини, пытались играть дети по старше. Но я была напугана. Это место было сырым, неопрятным, мы ели мало, и мама отстранилась от меня совсем. Ровно через год она исчезла. Мне сказали, что она нашла исцеление и начала жить счастливую жизнь… А меня просто не пустили, оставили служить дальше, говоря, что в восемнадцать лет я могу уйти также.
Сейчас я уже не верю ни единому слову здесь. Я до сих пор помню прекрасный голос матери, которая при кошмарах пела мне колыбель, чтобы я скорее уснула. С того момента, как она бросила меня, все стали относится ко мне странно. Говорить ужасные вещи, не обращать внимания. Некоторые взрослые даже отнимали мой хлеб, и я могла голодать пару дней. Детям запретили общаться со мной, говоря, что я больна и могу навредить.
В нашем возрасте даже нельзя контактировать с противоположным полом. Да и между собой никто почти не общается. Как наступило тринадцать, мы начали выходить в сам зал, гулять по территории и помогать в хозяйстве. Мы часто менялись в делах: то пол помыть, то приготовить еду, испечь хлеб, принести что-то. У нас будто никогда не было свободного времени. Только при прочтении молитвы самому Господу Богу, в существование которого я не верю. И я чувствую, что не одна такая. Пусть возраст у меня ещё мал и женщины «вообще не могут иметь собственного мнения, права голоса и их место только в быту», но я знаю, что просто нахожусь в некой тюрьме, из которой выход только один и не из самых приятных…
Имеется множество правил, которые нельзя нарушать, но нам о них никогда не говорили. Это всё из-за того, что мы должны учиться на своих ошибках, которые запомнятся надолго… Ведь наказание идёт публично, громко и очень серьёзно. Могут сделать что угодно: накричать, ударить по лицу, пнуть, ударить плёткой, кнутом. А самое ужасное – получить ожоги от раскалённой металлической палки. Такое бывает редко, и на это больше всего неприятно смотреть. А приходиться, созывают всех и буквально заставляют смотреть на мучения человека и молиться не оказаться на его месте. Меня тоже наказывали, но не сильно, и в итоге я вывела для себя несколько правил. Например, что нет ничего твоего, ты не можешь контактировать и даже смотреть на людей, которые могут быть за территорией либо приезжие.
Когда я с другими монашками готовила ужин для всех, стоял какой-то грохот и крики. Я была в своих мыслях и даже не вслушивалась во всё это. Пока меня не дёрнули и не сказали «наказание». Ужасное, ужасное слово, которое обозначает, что необходимо смотреть на страдания и не дай Бог, ты скажешь что-то против. Все бежали и тихонько обсуждали между собой, что нового им преподнёс Господь для примера. Оказывается, что крик был очень громким. Я даже не особо поняла, что произошло, но наказывали мальчишку вроде моих лет. Мгновение и его схватили самые крупные мужчины нашей церкви, что значило одно – металл. Сначала они просто ударили его этой толстой длинной палкой, которую боялись многие дети и даже взрослые. Был громкий крик: «Ты покаешься Богу за свой грех?!». Мальчик был горд собой и молчал, что было в какой-то степени глупо, ведь это злило их больше всего. Когда батюшка начал идти к камину, он говорил что-то себе под нос, может какую-то молитву, показывая, что он не хочет делать этого и просто вынужден. Он пытался вырваться, было заметно, что это бесполезно. Был задан вопрос ещё раз, последний, чтоб дать ему шанс. Но он посмотрел ему в глаза со всей злобой и просто молчал, показывая свою гордость. Боже, как он кричал… На это невозможно смотреть. Я чувствовала, как у меня непроизвольно слёзы лились ручьём. Это выглядело очень больно. Все только смотрели, молились и крестились. Кто-то даже говорил вслух, какой он негодяй и что Бог его не простит. Я не знаю, что за прилив адреналина пришло в мою голову, но я вышла прям к ним и начала кричать о том, что это несправедливо, что насилием дело не решить и что все являются бездушными людьми, раз не хотят помогать ему.
Только после гробовой тишины я поняла, что совершила ужаснейшею ошибку. Я чувствовала удивленные взгляды со всех сторон, но больше всего пугало холодное «повернись ко мне лицом, дитя». После медленного поворота батюшка дал мне со всего размаху ладонью по лицу, от чего я упала на пол. «Ник, успокой невинную душу этого дитя». Мне было страшно представить, что со мной могут сделать, поэтому пыталась хоть как-то отползти, но это было безрезультатно. Меня взяли за ноги, оттащили на место парня, а его самого унесли в подвал. Меня публично раздели, поставили на колени и начали избивать по лицу, крича на меня, какая я грешная душа. После чего я потеряла сознание…