Снимает маску.
Берет в руки ствол бамбука и начинает яростно колотить в рельс.
Пол Морфин.
МОРФИН. Простите, здесь какой-то новый национальный праздник? Карнавал? Так теперь отмечают католическое Рождество?
ГОЦЛИБЕРДАН. Нет. Никакое не Рождество. Другой обалденный праздник. Сегодня в храме убили священника. Православного священника в Жирафьей Канавке.
МОРФИН. Я слышал про Гондурас. Марадьяга. А про Жирафову Канаву еще не слышал. А в чем праздник?
ГОЦЛИБЕРДАН. Есть такое русское поверье. Когда убивают священника в его же храме, в России появляется тысяча новых праведников. Сразу. Моментально. Автоматически. Тысяча праведников. Потому так и говорят: день убийства священника – день тысячи праведников. ДТП. Сокращенно.
Пауза.
И в такой день, во имя всех праведников земли Русской, полагается брать взрослые побеги бамбука и бить ими в молодой железнодорожный рельс. Бить, пока не устанешь. Бамбуком – в рельс. Хотите присоединиться?
МОРФИН. Да, это, вероятно, очень интересно. А где вы в Москве берете настоящий бамбук?
ГОЦЛИБЕРДАН. Он растёт на специальном кладбище. Под Наро-Фоминском. Деревня Абрамцево-Лонское. Там хоронят только убитых священников. Убитых насильственной смертью священников. И больше – никого. Берите бамбук. Давайте. Смелее. Сильнее.
МОРФИН. Мне очень-очень интересно. Я 100 % хочу об этом написать.
ГОЦЛИБЕРДАН. Сначала – бить. Потом – писать. Бамбук. Бейте! Бейте, я вам говорю!
Гоцлибердан и Пол Морфин вместе колотят бамбуком в рельс.
Тьма / темнота.
Второе действие
XXVII
Толь, Гоцлибердан.
ТОЛЬ. Никогда в жизни не чувствовал себя таким законченным идиотом.
ГОЦЛИБЕРДАН. Да уж. Миллион семьсот пятьдесят тысяч пошли на свалку истории. Годовая зарплата вице-президента Корпорации вечной жизни. Не президент, конечно, но всё-таки.
ТОЛЬ. Два двести. Два миллиона двести! Ты просто не всё знаешь. Еще были расходы на лоббистов. Которые организовали ему встречу с мисс Марпл. Чёрт их всех побери!
ГОЦЛИБЕРДАН. Да уж. Знаю не всё. И не стремлюсь даже знать всё, что показательно. Вот, «Уолл-стрит джорнел». Бывший премьер-министр России Игорь Кочубей, известный как весьма непопулярный идеолог либеральных реформ начала девяностых годов, предстал перед американским истеблишментом в новом качестве. Он не жалел экспрессивных словосочетаний, чтобы критиковать реформы, и предлагал альтернативные решения застарелых проблем России. Встреча в Саспенс-клубе продолжалась два часа сорок минут вместо запланированных полутора часов.
ТОЛЬ. Если бы он поехал с Машей в Австрию и Италию, мы бы избежали всего этого позора. Почему я её не послушал? Почему ты мне не сказал её послушать, Гоц?!
ГОЦЛИБЕРДАН. Ты был слишком уверен в успехе этой Америки. И слишком рад, что Тамерланыч забыл про Валаам. Ты не стал бы к нам прислушиваться. Разве не так?
ТОЛЬ. Какого рожна мы вообще уделяли столько внимание попу? Когда и без него всё настолько хреново!
ГОЦЛИБЕРДАН. Ты хочешь сказать, что это я навязал тебе историю с попом? Извини, но это охуительно несправедливо. Ты сам носился с попом, как с писаной торбой. Хотел даже перевести его в Сибирь. Вот если б поп сидел сейчас в Сибири, был бы двойной нельсон.
ТОЛЬ. Лучше бы Игорь двинул на свой Валаам, в конце концов! Да, нам ним бы смеялись, но тихо. Безо всяких «Волл-стрит джорнэлов» и «Нью-Йорк таймс». А теперь все в говне. По уши. Я не знаю, что говорить журналистам. Хуже того: я не знаю, что говорить в Кремле.
ГОЦЛИБЕРДАН. А вот, между прочим, и «Нью-Йорк Таймс». Тра-та-та-та-та Игорь Кочубей предстал в неожиданной роли критика политики своих собственных последователей. В ряде случаев он дал достаточно откровенные пояснения, почему либеральные реформы в России не были поддержаны народом и не привели к формированию устойчивого среднего класса как социальной базы демократии. Кочубей позволил себе отпустить несколько едких замечаний в адрес Министерства финансов США и Международного валютного фонда, которые навязывали России некие сценарии, не отвечавшие архетипической специфике закономерностей ее развития. Ты можешь понять, что здесь написано?