Алиса запомнила урок о характере брата. Она слышала, как Леонид и Марк ругаются. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы счесть такой способ общения — приемлемой для них формой.
Алиса заметила, что впервые со дня ее приезда в раковине не было грязной посуды. Пол выглядел чище, по крайней мере носки не прилипали к ламинату. Она сдерживала порыв спросить был ли частью «вспышки» комок жевательной резинки вперемешку с купюрами. Не очень-то похоже на спонтанную выходку. Это еще надо постараться прожевать две или три упаковки жевательных резинок. А настолько мелко изорвать купюры, и почти заботливо, все это перемешать — это еще постараться надо.
— Ты обиделась на меня? — Марк, с ангельским выражением лица, взирал на нее из своего угла. — Я бываю… Не знаю, как это назвать. На меня что-то находит, а потом становится жутко паршиво.
«Спроси про жвачковый ком в кармане», негодовал внутренний голос. Но Алиса кивала и ждала продолжения.
— Скажи, что не сердишься, — сказал он.
— Подожди меня тут. — Она ушла в комнату и вернулась с комком из жевательной резинки и купюр. — Сможешь объяснить это?
Губы Марка скривились в кривую ухмылку.
— Я тебя разыграл, — он взял пластиковый пакетик, в котором лежал его «розыгрыш» и размял подсохшую массу. Представить, как пахнет комок нетрудно, даже сквозь запечатанный пакет. — Я хотел развеселить тебя, а то ходишь с перекошенным лицом.
Алису подмывало сказать, что это смешно в какой-то другой вселенной.
— Погоди, — остановил ее Марк. Он достал из кармана наличные и отсчитал несколько банкнот. — Теперь ты успокоишься? — спросил он, глядя все с той же легкой усмешкой.
Алиса с подозрением посмотрела на брата, на деньги, и снова на брата.
— Оставь себе, — сказала она, забирая со стола ягодно - денежный ком.
Марк проводил взглядом сверток.
— Чем будешь заниматься? — спросил он, чтобы отвлечься от ягодного кома.
— Не знаю, — честно ответила Алиса. — Хочу перешить пуговицы на платье. Я забрала у бабушки перед отъездом набор старых пуговиц, им лет шестьдесят не меньше.
— Не хочу ничего знать о бабских тряпках, — прервал ее Марк, и не скрывая раздражение, ушел к себе в комнату.
Глава 10
Алиса боялась выходить из дома. Ей становилось не по себе при мысли о метро или о давке в час пик.
Леониду это явно не нравилось. Он спрашивал у нее каждый вечер, как она провела время. Алиса отвечала, что листала новостные ленты и слушала музыку. Отчим становился задумчивым, и тоном воспитателя в детском саду говорил, что свежий воздух еще никому не вредил. Алиса в это время смотрела в окно за его спиной и гнала от себя мысль, о бессмысленности переезда. За окном, в любое время суток были сумерки и вид на черный, безлиственный лес. Свежий воздух остался во Владивостоке, а тут сплошной болотный смрад, вздыхала Алиса.
Алиса хотела бы понять, чем заполнить пустоту, нараставшую со дня приезда и готовую поглотить ее, сказала, что пойдет в магазин. Она чувствовала, как с каждым днем все сложнее найти повод выйти из дома. Она боялась, что рано или поздно, пустота внутри снова загонит ее в кровать, будет мешать просыпаться и требовать все больше спать и меньше двигаться.
В наихудшие периоды жизни Алиса по нескольку дней не вставать с дивана, пренебрегая гигиеной и чувством голода. Дрейфовала между сном и явью.
Алиса редко задумывалась о том теле, в котором жила. Чего это тело хочет? Холодно ему или жарко, оно голодно или объелось. Надо ли его выгуливать, мыть, или укладывать спать. Это было похоже на соседство. Тело, как неугомонный сосед, которому все время что-то нужно, а разум хотел совершенно другого. Вставать нужно в 7 утра, чтобы идти в школу. Обедать нужно, когда совсем не хочется, ложится спать, когда требует расписание. Как будто уже с детства учат забывать о своих желаниях и жить по графику, установленному кем-то другим: родителями, системой образования, расписанием автобусов. Выходит, что рождаясь, человек попадает в мир, который не нуждается в индивидуальностях. Приспосабливайся или умри. В наихудшие периоды жизни приспосабливаться у Алисы не было сил.