В детском саду и в младших классах, если Кристину спрашивали: «кто твой лучший друг», она отвечала: «Мама». На это, стоявшая рядом Серафима, поправляла: «не мама, а Серафима».
Вот и получилось, что семью Кристины составляли папа и Серафима. Оканчивая девятый класс, Кристина хотела гулять допоздна, поехать в выходные на дачу к друзьям, а на все лето в волейбольный лагерь.
Серафима не дала желаниям сбыться. Она упрашивала дочь проводить время с ней; ждала доверительных разговоров, и сама охотно посвящала дочь в свои тайны.
— Твой отец требует, чтобы я нашла работу. Можешь себе представить меня на работе? Он ничего не понимает. Какую работу я найду? Кто согласится нанять меня?
В хорошем настроении Серафима шутила:
— Есть такая болезнь — эргофобия. Это — боязнь работы. У меня все симптомы. А этот сухарь хочет, чтобы я была несчастной. Он тебе что-нибудь говорил?
— Нет, — отвечала Кристина, в надежде, что если будет немногословна, разговор скоро оборвется.
— Если он все-таки тебе что-нибудь скажет, — тут Серафима обычно близко наклонялась к лицу дочери, и продолжала шёпотом, — скажи ему, что он не должен это делать. Скажи, что не хочешь, чтобы я работала.
Кристина привычно кивала, но после разговора старалась не выходить лишний раз из комнаты.
Каникулы Кристина проводила с Фимой. Они ездили в Азию или в Европу. Папа оставался дома, как он сам говорил: «чтобы не давать пыли копиться».
«Затмения» Фимы, как их называли между собой папа и Кристина, случались нечасто, но регулярно. Когда Кристина подросла, научилась предсказывать «затмения». Вынужденная находится с матерью чаще, чем кто-либо, дочь заметила, что сигналом к ухудшению состояния служили вороны. Серафима начинала подкармливать их за неделю до «затмения».
Вороны — не плоды воображения, а настоящие, громкие вороны слетались к большим окнам, выходившим во двор, садились на карниз и требовательно перекаркивались, точно подзывали Серафиму. Та несла им объедки: куриные кости, корки хлеба, покрытые плесенью, протухшие вареные яйца и раскладывала зловонную снедь прямо на железном карнизе.
Кристина слышала, как мама разговаривает с птицами, обращается к ним «воронушки», и сожалеет, что не может уподобится им и покинуть пределы квартиры.
Случайно услышав такую исповедь Фимы, Кристина проплакала в комнате весь вечер, а на утро маму забрали в больницу. После того эпизода Кристина стала летописцем Фиминого безумия.
Никто не понимал Серафиму лучше Кристины. С четырнадцати лет Кристина считала себя ответственной за благополучие матери. Фиме не надо было повторять дважды, чтобы Кристина поехала с ней по магазинам, отправилась за город смотреть на звезды, осталась на весь вечер в комнате матери, чтобы читать ей вслух первую попавшуюся книгу. Кристина выливала весь крепкий алкоголь в раковину, когда находила его у Фимы в комнате. Хитрила и разбавляла его чаем, чтобы сохранить цвет или водой. Если Фима опустошала бутылку, вороны появлялись чаще и задерживались дольше.
Если мама с утра чувствовала себя плохо, Кристина пропускала уроки в школе — оставалась дома, ждать «Скорую». После приезда врачей и всех уколов, Фима спала три дня. Мама не жаловалась. Дочь принадлежала ей… До тех пор, пока у Кристины не появился Оскар.
Кристина изо всех сил старалась имитировать нормальность. Одноклассники были для нее потеряны. Поэтому Кристина, если появлялось свободное время, ходила играть в настольные игры. Желательно, чтобы в компании ее никто не знал. Тогда Кристина чувствовала себя спокойно. Выдумывать факты о себе и делать вид, что не надо возвращаться вечером на последней электричке в квартиру, где скорее всего будет пахнуть протухшими объедками, а карниз усыпан куриными костями и вороньим пометом.
Один такой вечер игр проводился в кофейне, где работал Оскар. Он готовил гостям напитки. Уже в воскресенье они пошли гулять. Пока Фима ушла на маникюр, Кристина отпросилась у папы. Она быстро выскочила из квартиры, прихватив с собой косметичку, чтобы накрасится по дороге, а влажные после мытья волосы, сами как-нибудь высохнут.
Оскар не знал одноклассников Кристины, не знал о том, что в ее семье не все ладно. Перед ним Кристина явилась в лучшем свете. Невысокая, складно-сложенная, с волосами цвета корицы, она умело маскировала следы бессонных ночей (мама пробиралась в кухню — кормить ворон, хотя ночью вороны спят, а мама — нет). Когда на душе у Кристины было паршиво, она делала в ухе новое отверстие, украшала его сережкой. Ненадолго становилось лучше.