— Будешь пиццу? — донесся до Алисы голос брата. — Мы закажем.
Она ответила, коротким, негромким «да» и больше вопросов от Марка не последовало.
Алиса ела в последний раз двадцать часов назад, и не отказалась бы сейчас ни от тушеной капусты, ни от вареного лука, к которым в жизни бы не притронулась.
Никто ведь не будет против, если она немного вздремнет, пока не привезут пиццу, гадала Алиса. Она бы легла на диване в гостиной, но того не было видно под грудой вещей. Разумным решением сочла устроиться в комнате отчима.
Сколько прошло времени — минуты или часы, Алиса не поняла. Ее тормошила за плечо настойчивая рука. Она оторвала голову от подушки и увидела над собой склонившуюся фигуру. Первая мысль сонного разума — курьер принес поесть и ждет оплаты. Но расплывчатая фигура назвала Алису по имени, поэтому идея с курьером отпала.
— Привет. Я не знал, что твой самолет утром. Ты, наверное, перепутала часовые пояса в нашем последнем разговоре.
Леонид стоял над ней. И он изменился, огорчилась Алиса. Она села на край кровати, слишком опустошенная дневным сном, чтобы спохватиться и начать извиняться. Представила себя героиней сказки про девочку и трех медведей.
— Ты не против подождать на кухне. Я переоденусь и поговорим, — предложил отчим.
Алиса прошла по липкому кухонному полу и присела на один из шатких стульев. Сон все еще не сошел. За окном от дневного света ничего не осталось.
— Марк на тренировке. Сказал, что вернулся утром из школы. Забыл реферат, вроде, а ты на лестнице сидишь, — сказал Леонид, зайдя в кухню.
Он сменил белую рубашку и серые брюки на выцветшую футболку и домашние штаны. Когда она видела отчима в последний раз, он казался ей великаном. Сейчас перед ней стоял мужчина чуть за сорок. Волосы светлые и вьющиеся остались такими же, претерпев незначительные изменения. Она помнила, как сожалела в детстве, что у нее волосы прямые и темные.
Леонид был высоким и подтянутым. Спустя годы мало что изменилось. Разве что, от него, как и от обстановки квартиры, теперь веяло унынием. Алиса успела понять, что ее брат неплохо умеет врать или, наоборот, — плохо? Но если верно второе, то это свидетельствует о недостаточной сообразительности отчима. А в это Алиса верить не хотела.
Если отчим и пытался скрыть неловкость от их встречи, то получалось это плохо.
— Как мама? — заглядывая вглубь шкафа с посудой, спросил отчим.
— Все еще в тюрьме, — ответила Алиса.
Она не знала, куда деть руки, поэтому положила их на стол. Вышло неловко. Засохшие крошки от хлеба на скатерти впились в кожу.
Леонид наморщил нос:
— Я знаю, что она в колонии. Подумал, вдруг у тебя есть какие-то новости о ней. Ты давно ее навещала?
— За пару дней до отъезда. Она передавала тебе привет.
Леонид поморщился и взялся мыть посуду, лежащую в раковине. Разговор зашел в тупик, толком не начавшись.
— Вопрос покажется запоздалым, — заговорила Алиса, — но ты уверен, что не против, если я тут поживу? Мама сказала, что ты сам предложил остановится у тебя. Но я хочу услышать это не от нее.
Алиса порадовалась, что снова может складывать слова в предложения. Надо было просто поспать. Она выпрямила спину и постаралась сесть ровнее на шатком стуле.
— Оставайся тут, конечно. Я уберу вещи из гостиной. Дверь туда закрывается. У тебя будет там своя комната.
Алиса продолжила:
— Я не стану для тебя обузой. Бабушка обещала посылать мне деньги каждый месяц. Она продала квартиру в городе и переехала в деревню, — помолчав, добавила, — другую квартиру, где мы с мамой жили — конфисковали после того, как… ну ты знаешь.
Леонид ждал, когда согреется чайник. Отчим не сводил глаз с блестящей поверхности, словно забыл главное правило: пока смотришь — не закипит.
Алиса, пока отряхивала прилипшие к рукам крошки, поняла, что злится. Стало трудно усидеть на месте. Если Леонид думает, что она приехала с другого конца страны, чтобы ходить в носках по липкому полу — он ошибается.
Отчим на нее даже не смотрел. Стоял тут, будто его поймали с поличным.