Марк вонял как скунс — смесью пота и тухлых яиц. Она предлагала помочь ему помыться, но в ответ получала оскорбительный взгляд и уверения, что он не нуждается в помощи.
В понедельник утром на обходе, лечащий врач неосторожно высказал опасения, что Марк не сможет больше играть в баскетбол.
— Мы хотим сохранить хотя бы частичную подвижность травмированной ноги. Думаю, вам молодой человек, придется сильно потрудиться, чтобы начать на нее опираться, после того, как переломы срастутся.
Эта новость произвела на Марка впечатление, по силе похожее на ядерный взрыв. Он погрузился в черное неописуемое горе. Он не плакал, а только орал. Оглохнуть можно от его крика сперва весь день, а потом и всю ночь, не давая уснуть никому на этаже.
Врач прописал Марку успокоительное. Но только бензодиазепиновый морок сходил, Марк принимался стонать, как раненый зверь, метаться по кровати, царапать ногтями повязки, закрывавшие швы. Тогда лечащий врач велел медсестрам привязать пациента ремнями к кровати.
Леонид требовал показать сына другим врачам, разыскивал личный номер телефона заведующего отделением и министра здравоохранения. Леонид казался таким же безумцем, как и сын. Он срывался на медсестрах и санитарах. Угрожал, что призовет лечащего врача к ответственности за несоблюдение правил общения с пациентами. Маргарита уговорила возлюбленного поехать домой и поспать, только когда снотворное подействовала и Марк замолчал, Леонид позволил ей себя увезти.
В таком виде Алиса утром и застала Марка: сонного, подавленного и привязанного. Медсестра, исчерпав все ласковые слова, угрюмо посмотрела на вошедшую в палату Алису. Стало быть, ее очередь нянчить братову скорбь.
Она разложила на прикроватной тумбочке принесенные продукты. Достала из рюкзака книгу и села на стул рядом с кроватью. Марк какое-то время молчал. Пробуждение от снотворного небыстрое, и череп как будто под завязку набит ватой.
— Ты хочешь, чтобы все думали, что ты исчадье ада и малолетний социопат, — подняв глаза от страницы доверительно сказала Алиса, — но мы-то с тобой знаем, что это не так.
— Пошла ты, — осипшим голосом сказал Марк. — Пришла, чтобы добить меня?
— Дослушай. Я была уверена, что ты законченный гад, но вчера я заехала за оставшимися вещами к Леониду домой, а мои вещи в порядке. Я удивилась, потому что была уверена, что ты уничтожишь всю мою одежду, до которой сможешь добраться. Так что, спасибо. Эта одежда для меня много значит. Знал бы ты, сколько ее осталось у бабушки дома.
— Совру, если скажу, что не хотел. Хотел. Собирался порезать их на тряпки. Просто был занят. Готовился к соревнованиям. Считай, тебе повезло.
Она убрала с его лба волосы и вернулась к чтению. Марк прикрыл глаза и Алиса подумала, что он снова задремал.
Спустя пару минут краем глаза Алиса увидела как брат задрожал. Она подняла взгляд от страницы. Его Грудь сдавил спазм, в котором она с удивлением опознала рыдание. Оно вырвалось совершенно независимо от него, неудержимое, точно рвота. Алиса не видела, как Марк плачет с тех пор, как Леонид увозил его из Владивостока.
У Алисы были заготовлены дежурные утешения для брата: «врачи не уверены в прогнозах» «сейчас полно крутых реабилитологов», «ты поправишься и вернешься к баскетболу». Она уже открыла рот, чтобы начать с первого пришедшего на ум утешения, как Марк, с мокрым от слез лицом, прижался к ней:
— Я хочу, чтобы мама была здесь, — сквозь сдавленные рыдания, разобрать слова было трудно. Алиса переспросила. — Я ненавижу тебя, за то, что ты осталась с ней, а мне пришлось уехать. — череда всхлипываний превратила речь в бульканье, — я тоже хотел остаться. Ненавижу тебя.
Привязанный к кровати, Марк даже не мог вытереть лицо, залитое слезами. Алисе строго-настрого запретили развязывать ремни.
— Я хочу, хочу…, — слова прервали всхлипывания, — чтобы мама снова вернулась к нам. Ненавижу проклятую Маргариту, и тебя ненавижу. Я все делал, все, чтобы папа избавился от меня, вернул домой. Творил дикие вещи. Он не отпускает меня к ней. Почему?
Последний вопрос получился протяжным и громким. Оба соседа по палате не моргая смотрели кто в планшет, кто в смартфон, лишь бы не чувствовать себя вынужденными свидетелями.
Алисе хотелось рассказать, что мама не такой хороший человек, каким Марк ее запомнил. Деньги она любила больше своих детей и с радостью обменяла бы двух детей по выгодному курсу, если бы такой существовал. Алиса ни разу не слышала от Софьи, чтобы та сокрушалась об отъезде сына. Бабушка, и та чаще, упоминала Марка в разговорах.