Я закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули.
— Очень смешно.
— По крайней мере, правдиво, — сказала она с мягкой улыбкой, принимая бокал. — Выпьем за то, чтобы сердце наконец сделало выбор.
Я молча чокнулась с ней и сделала небольшой глоток. Мартини обжёг язык — холодный, резкий, с горьковатым послевкусием. Я поморщилась, чувствуя, как по горлу проходит холод.
Катя усмехнулась.
— Не привыкла к крепкому? Ничего, сейчас расслабишься.
— Я и так расслаблена, — соврала я.
— Да уж, вижу. На тебе «расслабление» написано — буквами капсом, — усмехнулась она. — Так что у нас там по списку? Поклонник, Андрей, Кирилл... кого я упускаю?
— Фантазию свою, — ответила я спокойно. — Потому что никакого списка нет.
— Эмм, милая, — Катя повернулась ко мне, и в её глазах появилось что-то серьёзное. — Ты правда думаешь, что я не вижу? Один берёт силой, другой — взглядом. А третий...
— Третий? — тихо переспросила я.
Катя вздохнула.
— Третий вообще загадка. Потому что про него ты не рассказываешь, а глаза... глаза выдают.
Я отвела взгляд, делая вид, что ищу что-то на дне бокала.
— Ничего они не выдают.
— Ага, выдают, ещё как. — Катя чуть улыбнулась, но в глазах мелькнула настороженность. — Ты мне случайно ничего не хочешь рассказать? Может, он объявился?
— Кто? — спросила я слишком быстро.
— Ну этот твой... поклонник. — Она нарочно произнесла слово с усмешкой, будто проверяя мою реакцию.
Я замерла, пальцы невольно сжали бокал.
— Нет, — выдохнула я. — Не объявился.
Катя недоверчиво хмыкнула.
А я отвела взгляд.
Не сейчас.
Катя не должна знать.
Ни про него.
Ни про то, как близко он был.
Мы просидели у бара ещё минут сорок, может, больше — время будто растворилось. Музыка то стихала, то снова набирала силу. Кто-то подходил, знакомился, кто-то предлагал угостить. Катя смеялась, отшучивалась, флиртовала без усилий — легко, заразительно, будто сама была частью музыки и огней. Я больше молчала. Наблюдала. Иногда улыбалась в ответ, иногда кивала. Всё казалось почти простым. Почти настоящим.
Мы уже спорили, стоит ли заказывать ещё по коктейлю, когда вдруг свет в зале стал гаснуть — один прожектор за другим.
Шум стих, музыка оборвалась на полуслове, и в темноте пробежал лёгкий гул ожидания.
На сцене вспыхнули прожекторы.
Кто-то щёлкнул микрофоном.
Зал взорвался аплодисментами.
— А вот и они! — раздался голос ведущего. — Те, кто умеет заставить этот город не спать!
Катя подпрыгнула на месте, как будто её ударило током.
— Они! Это они! — выдохнула она и резко схватила меня за руку. — Пошли! Пошли-пошли-пошли!
— Куда?
— К сцене! Ну же! Это он. Он сейчас будет играть!
Прежде чем я успела что-то сказать, Катя уже тащила меня сквозь толпу — уверенно, решительно, будто знала каждый метр этого клуба наизусть.
Толпа становилась плотнее, воздух — тяжелее. Свет начал резать глаза, гул басов прокатывался волнами, от которых вибрировал пол. Катя не отпускала мою руку, сжимала крепко, словно боялась, что я отступлю.
И вот — сцена почти вплотную.
Тонкая ограждающая линия, охранник, мерцающий прожектор, и музыка, рвущая воздух на части.
Музыканты начали подниматься на сцену.
Гитарист. Басист. Вокалист.
И последним — барабанщик.
Высокий, в чёрной футболке, с тёмными волосами. Он сел за установку, поправил палочки — и на секунду поднял голову, окидывая зал взглядом.
— Вот он... — прошептала Катя.
Рома ударил по барабанам.
Один раз.
Второй.
И зал взорвался.
Катя стояла неподвижно, глядя на него так, будто больше ничего не существовало. Ни меня. Ни толпы. Ни музыки.
Только он.
Я сжала её руку крепче.
— Чёрт... — выдохнула она, почти беззвучно.
Я посмотрела на неё — и впервые увидела не ту Катьку, что смеётся громче всех, не хулиганку с вечной улыбкой и бесконечными историями про «новых мужчин». А девушку, в которой что-то всё это время тихо болело.
— Эй, — шепнула я ей в ухо, — дыши.
Катя чуть кивнула, но взгляд не оторвала.
Рома поднял палочки выше — и обрушил их на барабаны с такой силой, что весь зал будто качнуло. Ритм стал жёстче, быстрее. Вокалист шагнул к краю сцены, протянул руку в толпу, и зал взревел. Люди тянулись к нему, кричали, пели вместе с ним. Энергия была такой плотной, что казалось — ещё немного, и она материализуется.
— Катя, — позвала я тихо.