Даже придумал оправдание по поводу исчезновения Дэна и обещал, что с ним ничего не случится, но только при условии, если она никому не расскажет о нашем с ним конфликте, да и вообще обо мне. Я был готов пойти на любую ложь, лишь бы только встретиться с моей любимой.
Завтра я пойду к ней. Она сама пригласила меня к себе, специально подгадав такое время, чтобы ее мама вернулась домой через полчаса. Боюсь, на уговоры у меня будет слишком мало времени, потому нужно подготовиться и сделать так, чтобы у нас было больше времени, чем она рассчитывает. Надеюсь, мне хватит его, чтобы образумить свою любимую, и она поймет меня, простит и все будет, как прежде…"
После прочтения последнего абзаца, зловещая догадка, наконец, обретает форму и становится такой физической и реальной, что у меня шевелятся волосы на затылке. Слезы грозятся сорваться потоком, несмотря на действие фенозепама.
– Он, он… это он… – дальше слова застревают в горле и никак не хотят выходить наружу, как бы я не старалась их сказать. Чувствую себя русалочкой, которая в одно мгновение лишилась своего голоса.
Молча пытаюсь встать, но ватные ноги подводят, и я снова падаю на кровать. Мне удается подняться только с третьей попытки. Подхожу к куртке мужа, висящей на спинке стула, трясущимися руками достаю из кармана блистер с таблетками, выщелкиваю одну и отправляю в рот.
Минут десять жду, когда фенозепам растворится на языке, а затем снова погружаюсь в чтение:
"10 марта. Суббота.
Кажется, моя голова вот-вот лопнет. Не могу больше держать это в себе. Мне буквально физически необходимо избавиться от этой информации. Она мешает мне. Мешает нормально думать и сохранять спокойствие.
Самое страшное в том, что я никому, никогда, ни единой душе не мог рассказать ни о чем! Потому-то мне и приходилось писать. О том, что творится вокруг, что происходит внутри меня. Чтобы хоть немного, хоть на самую малую толику стало легче. Каждый раз, когда я описывал все происходящее со мной, обязательно приходило облегчение. Словно я общался со священником или что-то типа того.
Я открыл это с самого раннего детства, когда я никому не мог рассказать обо всех событиях, происходящих со мной тогда. И мне приходилось писать. Это было и остается моим единственным спасением и средством избавления от всего того, что грызет меня изнутри.
Сейчас у меня в голове такая каша из воспоминаний, мыслей и эмоций, и я даже не знаю, с чего начать.
Хотя… начну с того момента, когда вчера я пришел к ней домой. Все происходящее до того, не имеет никакого значения.
Когда Кира открыла дверь, она выглядела такой серьезной, сосредоточенной и строгой, какой я ее никогда еще не видел. А еще очень усталой. Глаза казались припухшими, а вокруг образовались синие круги.
– Где Денис? – с порога задала она вопрос грозным тоном.
– Он у меня дома, – соврал я. – Обещаю, что отпущу его сразу же после нашего разговора.
Тяжело вздохнув, моя девочка все же пригласила меня пройти в комнату. Там я занял стул возле стола, а она присела на край кровати, скрестив руки на груди и будто съежившись.
Разговор пошел совершенно не так, как я себе это представлял. Она была глуха ко мне и совершенно категорична. Кира предлагала только один единственный вариант развития событий, в котором я возвращаю домой ее друга и навсегда покидаю ее, и мы больше никогда не видимся. В этом случае она ничего не говорит отцу и просто отпускает меня.
Но этот вариант совершенно не устраивал меня, хотя бы по той причине, что ее друга у меня уже не было.
Честно, я пытался убедить ее остаться со мной. Пробовал рассказать о себе вполне правдоподобную байку, где я представал всего лишь другом настоящего Марка давно влюбленным в нее, решившим назваться его именем, думая, что так у меня будет больше шансов. Всеми правдами и неправдами старался уговорить ее все забыть, сбежать вдвоем подальше отсюда и начать заново, как настоящая счастливая семья. А еще я сделал ей предложение.
К моему большому разочарованию Кира отказала. Более того, она рассмеялась мне в лицо, сказав, что никогда не вышла бы замуж за такого как я и все, что было между нами – не более, чем прискорбная ошибка.
А потом она завела свою пластинку про этого прыщавого урода, и, постоянно поглядывая на часы, все спрашивала и спрашивала о том, где это чучело и все ли с ним в порядке.
Когда я понял, что она останется верна своему решению, а времени на уговоры почти не оставалось, мне пришлось принять самое тяжелое решение в своей жизни. Как же чудовищно тяжело вспоминать об этом, но еще труднее писать. Тем не менее, мне необходимо продолжить, иначе я просто сойду с ума.