– Я всегда ненавидел школу! – говорит он раздраженно. – С самого первого дня, когда я пришел в класс маленьким худеньким мальчиком. Тогда у меня были длинные, чуть ниже талии, – он проводит пальцем себе по крестцу, – пшеничные волосы. И, кто бы мог подумать, что ко мне сразу же прицепится кличка "Рапунцель". Туда же подтянулись прозвища "Принцесса" и "Девчонка". Тем более имя, – очередная безрадостная усмешка, – было соответствующим. Черт, меня не обижал и не дразнил разве что ленивый. Меня вечно пинали, обзывали, лупили и несколько раз даже окунали головой в унитаз. Я постоянно ходил с синяками, но взрослые будто не замечали этого или делали вид, что не видят.
– Я бы точно заметила…
– Но тебя там не было! – резко обрывает он, внезапно останавливаясь напротив меня. – И вообще, хрен бы с этой школой, самое страшное происходило вовсе не там. Весь ужас творился у меня дома, за закрытыми дверями. Такой, о котором стыдно рассказать не только хотя бы одной живой душе, но и себе самому. Не хочу показаться пафосным, но я прошел через ад, который обычному человеку мог бы оказаться просто не под силу, – его глаза обеспокоено бегают, будто боятся увидеть нечто отвратительное. – Я все еще ощущаю его последствия, периодически вскакивая по ночам в страхе думая, что я вновь оказался в том самом подвале. В такие моменты я даже не дышу, и отчаянно вслушиваюсь в темноту, боясь услышать тяжелые и уверенные шаги отца.
«Неужели он все еще боится своего отца? – эта мысль терзает меня, как голодный пес, укравший у зазевавшегося мясника свежую телячью вырезку. – Только молчи и пока не спрашивай этого больного ублюдка ни о чем, как бы тебе ни хотелось».
Всеми силами пытаюсь заставить себя молчать и не поддаваться эмоциям. Закусываю губу, в надежде, что это поможет держать язык за зубами. Хотя больше всего мне сейчас хочется съязвить и задеть самолюбие этого маньяка, я молчу, запихнув свое желание подальше.
– Наверное, все же стоит начать со своей семьи. Я родился двадцать два года назад на севере Германии в городе, знаменитом благодаря пиву и Октоберфесту. Мюнхене. Отвечая на твой немой вопрос, – словно предвосхищая, говорит он, – скажу: да, мой отец немец, но мать была из России, именно поэтому я так хорошо говорю по-русски.
Молодой человек замолкает, на его лице застывает выражение, словно он вспоминает самый неприятный и тягостный момент своей жизни, и потому я молчу, боясь нарушить тишину.
– Папочка был невероятно влиятельным, чертовски богатым и очень жестоким сукиным сыном, со своими причудами и больными фантазиями. А мать… она была красивой. Днем она всегда выглядела такой безупречно элегантной, и порой казалась слегка высокомерной. Зато по ночам мамочка становилась максимально покладистой, беспрекословно послушной и так удобно безмолвной. Лена, – очередная запинка, – так ее звали, была всего лишь его любимой шлюхой, его вещью. Безотказной и готовой выполнять все капризы, единственной целью которой было удовлетворение всех желаний того выродка, что назывался моим папашей.
– Прости, – осторожно перебиваю и спрашиваю мягким, успокаивающим тоном, – но откуда ты знаешь такие подробности?
– Я вообще много чего знаю. Даже то, что мою мать в тринадцатилетнем возрасте выкрали и привезли в Германию, где отец в тот же год выиграл ее в карты у одного магната, которому ее подарили на день рождения в качестве подарка. Когда ей было пятнадцать, она залетела. Забеременела мной. Как ты догадалась, они не планировали этого, просто так получилось. Когда папочка узнал, то так рассвирепел, что в припадке гнева избил маму. Причем специально пинал по животу и между ног. Но я оказался крепким и решил остаться здесь, потому что уже тогда знал: однажды я встречу тебя.
«Ага, лежа в утробе знал ты о нашей встрече, как же. Десять раз ты все знал, придурок! – голос в голове вопит на полную громкость. – Лучше бы ты тогда канул в небытие и выпилился из жизни еще на раннем этапе. Нет же, ты остался и теперь мучаешь и убиваешь людей. И досталось же мне такое сокровище. Вот же счастье какое! Вот это мне свезло, так свезло! Ай да счастливица!» – издевается внутренний циник. Предлагаю ему сходить нахрен и он замолкает.
– После того случая отец еще раз пять пытался избавиться от меня тем же способом, но, как видишь, – молодой человек разводит руки в стороны и показывает на себя, – это не сильно помогло. Поняв, что после такого я заслужил шанс быть рожденным, отец позволил мне появиться на свет. И как только я сделал свой первый вдох и разразился криком, меня отдали под опеку няне. А мама, – его красивые губы изгибаются в мучительной улыбке. – Она сама не поняла, что с ней случилось. Ей было шестнадцать. По сути, она была потерянным, одиноким и глубоко несчастным подростком, принадлежащим взрослому богатому мужику, который имел права делать все. Во всяком случае, именно так она сама рассказывала об этом.