– Это отвратительно и мерзко! – мое лицо сморщивается, словно я только что съела целый лимон.
– Но это еще не все. Он стерилизовал ее. Как кошку. Как обыкновенную сраную кошку! Но не отменил своего первого наказания, прикинь? Мой папочка вообще был отвратительным и жестоким ублюдком. Ему нравилось наблюдать за ее страданиями, и причинять ей боль. Очень много боли… – следующие слова парень произносит с каким-то особенным отвращением. – Он словно впадал в транс, возбуждаясь от вида ее унижений и просьб о пощаде. И чем больше она страдала, тем больше в его глазах было желания и азарта. Я часто видел этот взгляд, когда заставал родителей в гостиной.
– Они что, делали это при тебе? – глаза распахиваются до предела в неподдельном изумлении.
– Впервые я застукал их за этим, когда мне было шесть. С тех пор они больше не прятались от меня, – почти обыденным тоном отвечает он. – А знаешь, что во всем этом было самым отвратительным? Это их совсем не смущало. Отец обычно сидел на диване, с членом в руке, а мать стояла голая на коленях, смачно отсасывая какому-нибудь очередному приятелю или партнеру по бизнесу. И они, все они, делали с ней немыслимые вещи. Помнишь мои описания фантазий о тебе? Так вот, все это я видел собственными глазами, когда папаша и его приятели делал это с матерью.
– Ебать! – только и могу сказать я.
С трудом сдерживаюсь, чтобы не заорать с силой, которая обдерет горло и заставит замолчать. Степень испуга и отвращения увеличивается с каждым его словом, и я теперь не знаю, верю ли ему. Все это звучит как-то слишком неправдоподобно и фантасмагорично.
– Ты не веришь мне! – укоризненно цокает он языком, видя мою реакцию. – И очень даже зря. Ты не представляешь, как бы мне хотелось, чтобы все это было выдумкой и в итоге оказалось дурным сном, но, увы. К сожалению, все это чистейшая правда и происходило со мной так же, как все это происходит сейчас.
– Я тебе верю, – выдавливаю из себя, сглатывая подступающий к горлу комок.
– После увиденного, отвращение к матери и злость на отца стали почти всепоглощающими. Это отравляло душу, делало меня более замкнутым пугливым и злым. Но я был слишком мал и не знал, как бороться с этими чувствами. До тех пор, пока однажды, в семилетнем возрасте, когда меня только отдали в школу, в приступе ярости я не разбил фарфоровую вазу для фруктов, стоящую на столике в гостиной, – нервно сглатывая, он продолжает, приходя в настоящее возбуждение. – Я с восторгом и восхищением наблюдал, как она летела на пол, приземляясь на паркетный пол, разлетаясь мириадами осколков. Зрелище приземляющихся на груду фарфорового крошева и отскакивающих в стороны, истекающих соком яблок и груш завораживало. Я видел это, будто в замедленной съемке и в тот миг впервые почувствовал приятное облегчение.
Резкий и внезапный грохот грома почти заглушает последнее слово. Погода словно негодует вместе со мной и грозится обрушить на нас весь свой небесный гнев.
– Правда, потом, отец жестоко наказал меня за это, – продолжает молодой человек, когда звуки раската затихают, а небо озаряется ослепляющей вспышкой молнии. – Он полночи насиловал меня, а затем и вовсе избил, да так, что я не мог ходить три дня. Я все это время провалялся в кровати. Никому не рассказав, что случилось. Но тогда я впервые был счастлив и думал, что оно того стоило, ведь я открыл для себя успокоительную силу разрушения.
Очередной грохот над городом заставляет его сделать паузу. Светопреставление за окном приковывает взгляд.
– Как только я выздоровел, – возвращается он к разговору, когда снаружи вновь становится темно, – то начал проводить эксперименты. Скорее, чтобы доказать себе, что это и правда работает. Все началось с обыкновенных бутылок из помойного ведра на кухне, которыми я набивал полный рюкзак. Затем я уходил в дальний закуток сада и там бил их о стену огораживающую территорию, о толстые стволы деревьев и даже о землю. Я делал это стоя, с разбегу, в прыжке, кидая с расстояния. Пытался бить камнями, палками, прыгал на них, стрелял по ним из рогатки. Я перепробовал очень много способов и теперь знаю, как делать это правильно, без травм и порезов. Пары приличных ран хватило, чтобы научиться.
– То есть, чтобы успокоиться, тебе достаточно что-то разбить? – спрашиваю осторожно, взвешивая каждое слово, будто иду по минному полю.