Он вдруг останавливается и с полной серьезностью смотрит на меня. В очередной раз я вижу выражение скорби на его лице.
– Но это ощущение свободы длилось недолго. К сожалению, я не смог предусмотреть того, что директор школы позвонит моему папаше, как только узнает о моем отсутствии на третьем уроке. Я недооценил влиятельность и могущество своего родителя и то, с какой тщательностью он следит за мной! – внезапно лицо рассказчика морщится, будто его пронзает резкая боль. – Подняв на уши всю полицию, подходящего по описанию мальчика, путешествующего в одиночестве, вычислили в два счета. Потому, в аэропорту Нью-Йорка, куда я прилетел спустя девять часов, меня уже ждали люди отца, и как только я сошел с трапа, меня подхватили под руки и посадили на обратный самолет.
– Даже не могу представить… – начинаю я, но не знаю, что сказать дальше.
– И не сможешь! – почти перебивает он, так и не дав договорить. – Всю обратную дорогу я молился и сжимался в комок, представляя, что придумал для меня в наказание отец. В глубине души я очень надеялся, что он просто меня убьет и на этом все закончится. Но этот извращенец придумал для меня такое… честное слово, лучше бы убил.
Вспышка молнии вдруг озаряет его красивое лицо, но ожесточенное дурными воспоминаниями в этом холодном бледно-голубом свете оно становится похожим на злую фарфоровую маску призрака смерти. В его чертах появляется нечто столь пугающее, что заставляет меня, поежившись подтянуть ворот водолазки и сильнее укутаться в пальто.
– Из аэропорта меня везли в неизвестном направлении с мешком на голове. Кажется, я тогда даже обоссался от страха и потерял сознание. Очнулся я от звука капающей воды. Открыв глаза, и увидев лишь темноту, я подумал, что ослеп. Какое-то время я и правда так думал. Это уже потом выяснилось, что я все же способен видеть, но тогда мне было до усрачки страшно от этого! – молодой человек задумчиво подходит к Тате сзади, кладет руку ей на плечо и сдавливает его так, что девушка морщится и жмурит глаза. – Сначала я вопил, – он сжимает ее плечо сильнее. – Плакал, – очередной нажим. – Ругался! – он с такой силой вдавливает пальцы, что подруга начинает мычать и плакать от боли. – И смеялся, разбираемый припадками истерики.
Внезапно он словно приходит в себя, разжимает пальцы, убирает руку и вновь начинает ходить слева направо.
– Когда приступ истерии отступил, я осторожно исследовал помещение в котором оказался. И знаешь, там не было нихрена, кроме голых каменных стен и такого же пола. Ни кровати, не говоря уже про одеяло и подушку. Раковина и унитаз? Нет, не слышали. Только ведро для нужд в углу! Только хардкор! Я понял для чего нужна эта железка по кислому запаху застарелой мочи, исходящему от него. Но знаешь! – резко и почти визгливо произносит он, подняв вверх нож, будто указательный палец. – Самым ужасным мне казалось даже не то, что мне не дали кровать и унитаз, а то, что у меня забрали всю одежду, оставив совсем голым. Прикинь?
– О господи! – вскрикиваю, инстинктивно прикрывая рот, и плотно сжимаю губы.
– Поначалу сидеть, и тем более лежать на каменном полу было чертовски неудобно. В кожу постоянно что-то врезалось и впивалось. А еще этот редкий, но навязчивый и сводящий с ума капающий звук… – гримаса страдания на мгновение искажает его лицо. – Казалось, я не мог уснуть первые несколько суток, хотя на самом деле могло пройти намного меньше времени, потому что совсем скоро чувство реальности размылось и осталось где-то далеко за пределами той комнаты. Казалось, я находился в вакууме, вне времени и пространства, и чувствовал себя словно слепой котенок, запертый в коробке, ползающий от одной стенки до другой и не находящий выхода.
Сейчас он выглядит в моих глазах не таким уж и монстром. Вопреки всем моим ожиданиям, чувство жалости к нему все больше заменяет место страха и злобы.
– Там всегда царила глухая, абсолютная, непробиваемая темнота. И лишь в дверном проеме периодически высвечивался небольшой бледный прямоугольник света, когда мне приносили еду и воду. Не знаю, как часто. Может раз в сутки, может два. А может и раз в двое суток, точно не знаю… – следующие слова он произносит, оглядывая меня с ног до головы, будто показывая, как он рад тому факту, что остался зрячим. – Кстати, так я и узнал, что все еще способен видеть. Ну, когда впервые увидел эту полосу света, в которой появилась рука и почти швырнула ко мне железную тарелку. Все еще помню этот стальной звук, с которым она затормозила, прокручиваясь на камне. И шуршание куска черного хлеба о дно.