Я так живо представляю себе эту картину, что почти сама слышу этот лязг металла о камень. Он режет по нервам, и я содрогаюсь в такт с молодым человеком.
– Зато там у меня обострились обоняние и слух. Я мог слышать каждый шорох и скрип за стенами. Черт, поначалу весь этот шум до усрачки пугал меня! А потом я привык к нему. Он даже начал по-своему умиротворять меня. Когда я начал представлять, что каждый звук – это лишь звон лопнувшей бутылки.
Он снова подходит к Тате и проводит острием ножа по ее лицу, как бы играясь. Все ее тело мгновенно напрягается, лоб покрывается мелкими капельками пота, а во взгляде появляется нечто безумное. Глаза подруги, до краев наполненные безумным страхом, чуть не вращаются.
– Это действительно помогало успокоиться! – внезапно он отходит от девушки и снова принимается мерить комнату решительными шагами. – Как и разговоры с самим собой. Вслух. Я начал вспоминать и воспроизводить по памяти целые диалоги из любимых книг. Разными голосами и интонациями, вслушиваясь в тембр собственного голоса. Выбирая, какой из них мне нравится, а какой нет. Благо акустика там позволяла. Поначалу все эти диалоги чаще всего заканчивались длинными, бессвязными монологами моего внутреннего голоса на смеси немецкого, русского и английского. Или вообще, истериками. Тогда же, пытаясь не сойти с ума окончательно, я начал контролировать свою речь, взвешивать каждое слово, прежде чем сказать его и следить за тем, что и как я произношу.
– Так вот откуда твоя манера говорить так, словно ты пишешь книгу? Только вслух, – вопрос кажется больше похожим на утверждение.
– Разве это плохо? – с некоторым недовольством спрашивает он, складывая руки на груди.
– Нет, просто это, – уклончиво отвечаю я, – необычно! Но, – спохватившись, сразу же добавляю, – тем оно и привлекает.
– Но разговоры не единственные помогали убивать время, и частенько я представлял перед мысленным взором компьютер, и повторял на воображаемом мониторе многочисленные операции по установке и удалению программ, посещал знакомые сайты, вводил пароли, изменял данные. Я беззвучно шептал, словно читал молитву, что такое акцесс, бэдкор, сишник и многое другое. Чтобы не забыть все это, когда выберусь! – он замолкает на пару минут, возможно, подбирая очередные слова. – К тому же, я продолжал тренироваться. Я качал пресс, отжимался, отрабатывал удары ногами и набивал кулаки. Порою даже сбивал костяшки пальцев в кровь о камень стен!
Где-то сверху снова громыхнуло и звук, гигантскими горошинами, раскатился по всему городу и утонул в шуме проливного дождя. Кажется еще немного, совсем чуть-чуть и небо обрушит нам на головы весь свой гнев.
– Но меня это волновало меньше всего, – продолжает молодой человек, когда пейзаж за окном снова погружается в темноту. – Скорее даже радовало, потому что реальная, физическая боль отвлекала и помогала забыться. Особенно о злости, о той жгучей, пожирающей ненависти, что я испытывал к своим родителям. К отцу – за насилие. К матери – за безразличие.
Слышу скрип, когда он сжимает кулаки и вижу, как натягивается у него на костяшках тонкая черная кожа перчаток, грозясь вот-вот лопнуть от напряжения.
– Я выучил в этом подвале каждый уголок, каждый камень. Мои ладони все еще помнят эти стены на ощупь! – он потирает подушечки пальцев так, будто только что трогал ими что-то. – Прежде, чем папочка впервые посетил меня, я провел там целых три месяца. Это я уже потом узнал, что прошло столько времени, но на тот момент, когда он появился на пороге моей тюрьмы, я не представлял, сколько времени провел в одиночестве. Мне казалось, что гораздо дольше, ведь когда ты живешь в полной темноте, чувство времени размывается, и ты просто перестаешь его ощущать.
– А вот это я могу себе хорошо представить, – говорю с пониманием. – Я про ощущение размытости времени.
– Перед его приходом, – словно не обращая внимания на мой комментарий, продолжает молодой человек, – мне завязали глаза, и впервые за долгое время вывели из подвала. Я даже не понял, куда и зачем меня ведут. И не понимал, пока не почувствовал струю ледяной воды на своей коже. Вода была нереально холодной, и почти обжигала. Я тогда так сильно замерз, что трясся, как пес, увидевший хозяина с огромной палкой в руках. Казалось, вот-вот ноги совсем подогнутся, я рухну на кафельный пол и расшибу себе голову. Еще помню, как жадно хватал ртом струю, пытаясь напиться впрок, и радовался, что впервые за такой длительный срок мне, наконец, дали возможность помыться.
Образ маленького испуганного мальчика почти перекрывает мысли о злом безумном маньяке, в которого превратился этот парень и мне уже совсем не хочется причинять ему боль. Умом я понимаю, что его лучше изолировать от общества и запереть навечно где-нибудь подальше, но сердце все равно замирает, стоит представить все, о чем он рассказывает.